-- Я, главнымъ образомъ, желаю быть самостоятельной и независимой,-- произнесла Гвендолина, глубоко пораженная словами Клесмера и смутно понимая, что онъ выражалъ къ ней нѣкоторое презрѣніе;-- поэтому я и спросила васъ, могу-ли я тотчасъ получить мѣсто въ театрѣ. Конечно, я не могу знать всѣхъ подробностей театральной жизни, но полагала, что, сдѣлавшись актрисой, я могу быть независимой. У меня нѣтъ никакихъ средствъ къ жизни, а я не приму чужой помощи.
-- Это горько слышать вашимъ друзьямъ,-- отвѣтила, Клесмеръ тѣмъ мягкимъ тономъ, которымъ онъ началъ свой разговоръ;-- мои слова вамъ непріятны, но я обязанъ былъ сказать правду. Притомъ помните, что я нисколько не осуждаю вашего намѣренія избрать трудное, тяжелое поприще артистки, если вы искренно этого желаете. Вы должны сравнить эту карьеру со всякой другой, болѣе легкой, которая вамъ представляется. Но если вы рѣшитесь на этотъ смѣлый поступокъ, то мнѣ останется только просить чести пожать вамъ руку, какъ товарищу по искусству. Союзъ артистовъ налагаетъ на нихъ обязанность помогать другъ другу, и эта помощь ни къ чему не обязываетъ того, кто ее принимаетъ. Это взаимная обязанность. Что-же касается до практическаго осуществленія вашего рѣшенія, то позвольте мнѣ вамъ сообщить подъ секретомъ одно обстоятельство, касающееся лично меня, и которое дастъ мнѣ возможность посодѣйствовать вашему устройству въ Лондонѣ, конечно вмѣстѣ съ вашимъ семействомъ. Если вы рѣшитесь посвятить себя изученію драматическаго искусства, то не безпокойтесь о средствахъ къ жизни на первое время; они всегда найдутся. Обстоятельство, о которомъ я упомянулъ,-- мой бракъ съ миссъ Аропоинтъ, благодаря которому я буду имѣть двойное право пользоваться вашимъ довѣріемъ, а въ ея глазахъ ваша дружба получитъ еще большую цѣну послѣ вашей благородной рѣшимости.
Гвендолина вспыхнула. Его свадьба съ миссъ Аропоинтъ ее нисколько не удивила, и въ другое время она со смѣхомъ нарисовала-бы себѣ картину тѣхъ бурныхъ сценъ, которыя должны были произойти въ Кветчамѣ. Но теперь все ея вниманіе было сосредоточено на перспективѣ ея будущей жизни, которую раскрылъ передъ нею Клесмеръ. Намекъ на покровительство миссъ Аропоинтъ и предложеніе помощи со стороны Клесмера только усиливали непріятное, унижающее впечатлѣніе отъ его словъ. Непризнаніе ея таланта Клесмеромъ нанесло тяжелую рану ея самолюбію и возбуждалъ опасенія, чтобъ и другіе не выразили сомнѣнія въ ея талантѣ. Однако, она удержалась отъ всякаго рѣзкаго замѣчанія и, послѣ непродолжительнаго молчанія, казавшагося вполнѣ естественнымъ, сказала своимъ обычнымъ гордымъ тономъ.
-- Поздравляю васъ отъ всей души, г. Клесмеръ. Я никогда не видала такого совершеннаго созданія, какъ миссъ Аропоинтъ. Благодарю васъ за все, что вы для меня сдѣлали сегодня. Но я не могу на это рѣшиться теперь. Если я когда-нибудь вернусь къ той рѣшимости, о которой вы говорили, то воспользуюсь вашимъ предложеніемъ и увѣдомлю васъ. Но я боюсь, что встрѣчу слишкомъ много преградъ къ тому, чтобъ вступить на этотъ путь. Во всякомъ случаѣ, я вамъ очень обязана и прошу извинить мое слишкомъ смѣлое обращеніе къ вамъ.
Клесмеръ подумалъ: "она знаю никогда меня ни о чемъ не увѣдомитъ", но, почтительно поклонившись, громко сказалъ:
-- Требуйте меня, когда угодно, вотъ мой адресъ.
Онъ взялъ шляпу и хотѣлъ уйти, но Гвендолина, чувствуя, что проницательнаго Клесмера должна была непріятно поразить ея явная неблагодарность, сдѣлала надъ собою усиліе и поборола свое недовольство его рѣзкой правдой.
-- Если я пойду по ложному пути, то въ этомъ не будетъ виновата ваша лесть, сказала она со своей всегдашней веселой улыбкой и любезно протянула ему руку.
-- Боже избави, чтобъ вы пошли по другой дорогѣ, кромѣ той, которая приведетъ васъ къ счастью вашему и всѣхъ васъ окружающихъ,-- отвѣтилъ Клесмеръ съ жаромъ и, по иностранному обычаю, поцѣловавъ ея руку, вышелъ изъ комнаты.
Черезъ нѣсколько минутъ раздался на дорогѣ шумъ колесъ, и Гвендолина снова осталась одна со своими мрачными мыслями. Она никогда еще не чувствовала себя такой несчастной. Глаза ея горѣли и въ нихъ не было ни слезинки, которая могла-бы облегчить ея горе. Прижавшись въ уголъ дивана, она сидѣла неподвижно и всецѣло предалась своему горькому разочарованію. Впервые она увидала себя равной всѣмъ простымъ смертнымъ и потеряла врожденное сознаніе, что были уважительныя причины, по которымъ съ нею нельзя обращаться, какъ съ пассажиромъ третьяго класса, толкать ее со стороны на сторону и говорить съ нею свысока. Каждое слово Клесмера неизгладимо запечатлѣлось въ ея памяти, какъ запечатлѣваются всегда слова и событія, составляющія эпоху въ нашей жизни. За нѣсколько часовъ передъ тѣмъ она съ самоувѣренной улыбкой думала, что черезъ какой-нибудь годъ она сдѣлается первой актрисой своего времени или-же знаменитѣйшей пѣвицей и, пріобрѣвъ громкую славу, наживетъ въ короткое время большое состояніе. Даже совѣта у Клесмера она спрашивала съ полной увѣренностью въ его восторженномъ поклоненіи ея таланту. И поэтому правда, которой она добивалась считая ее для себя наиболѣе благопріятной, поразила ее какъ громомъ. Рѣзкій отзывъ объ ея неспособности къ сценѣ, презрительный намекъ, что ее только примутъ на театръ, какъ красавицу, показывающую себя съ цѣлью достичь блестящаго замужества, опасеніе неопредѣленнаго, но страшнаго для нея позора, о которомъ говорилъ Клесмеръ, и, наконецъ, унизительное предложеніе посторонняго покровительства и помощи убили въ ней всякую надежду на успѣхъ столь дорогого для нея плана.