-- О,-- вскричала Мабъ,-- не желала бы я быть такой христіанкой какъ ты. Какъ можетъ такая учительница какъ ты, у которой все валится изъ рукъ, наставлять на путь истинный прекрасную еврейку, безъ единаго пятнышка.

-- Можетъ быть это и не хорошо съ моей стороны,-- сказала лукавая Кэтъ,-- но я не хотѣла-бы, чтобъ ея мать нашлась, это было бы очень и очень непріятно.

-- Я этого не думаю -- возразила мистрисъ Мейрикъ,-- мнѣ кажется, что Мира какъ двѣ капли воды похожа на свою мать и какое для той было бы счастье найти свою дочь и еще такую дочь! Но, я полагаю, что чувства матери не должны приниматься въ разсчетъ (при этомъ она бросила укоризненный взглядъ на своихъ дочерей), а развѣ покойная мать болѣе заслуживаетъ уваженія чѣмъ живая?

-- Да мама, это правда, но мы предпочитаемъ, чтобы вы жили, хотя бы это заставило насъ питать къ вамъ меньшее почтеніе -- отозвалась Кэтъ.

Не только барышни Мейрикъ, нахватавшіеся лишь верхушекъ знаній, но и самъ Деронда со всей своей мужской ученостью, началъ, благодаря появленію Миры, понимать, что онъ почти ничего не знаетъ ни о современномъ іудаизмѣ, ни о еврейской исторіи.

Избранный народъ считали какъ бы созданнымъ для блага другихъ и его міросозерцаніе, (все равно каково оно ни было) -- прямой противоположностью того, чѣмъ оно должно было быть. И Деронда, подобно своимъ сосѣдямъ, смотрѣлъ на іудаизмъ какъ на отжившую окаменѣлость, изученіе которой предоставлялось спеціалистамъ, и которая отнюдь не касалась молодого благовоспитаннаго человѣка. Но Мира, своимъ бѣгствомъ отъ отца и поисками матери озарила передъ нимъ ту истину, что іудаизмъ -- это нѣчто животрепещущее, что онъ служитъ единственно постижимымъ идеаломъ міру, и въ увеселительной поѣздкѣ, которую онъ предпринялъ вмѣстѣ съ семействомъ Гюго, глаза его невольно останавливались на зданіяхъ синагогъ и заглавіяхъ книгъ, трактовавшихъ о евреяхъ. Это пробужденіе интереса, это сознаніе, что до сихъ поръ онъ бродилъ въ потемкахъ и только теперь напалъ на настоящую дорогу, что до сихъ поръ былъ профаномъ въ томъ, въ чемъ считалъ себя непогрѣшимымъ,-- все это было прекрасное средство противъ скуки, не мало украсившее для Деронды томительныя, скучныя недѣли.

Во время того-же путешествія онъ посѣтилъ синагогу во Франкфуртѣ, гдѣ вся компанія остановилась въ пятницу. Разыскивая еврейскую улицу, которую онъ видѣлъ много лѣтъ тому назадъ, онъ представлялъ себѣ ея старые живописные дома, но его умственный взоръ занимали главнымъ образомъ типы ихъ обитателей и, сопоставляя въ умѣ фазы развитія ихъ расы, онъ невольно поддался исторической къ нимъ симпатіи, игравшей немалую роль въ развитіи нѣкоторыхъ чертъ его характера, небезъинтересныхъ для читателя, слѣдящаго за его будущностью. Правда, когда молодой человѣкъ имѣетъ красивую фигуру, воспитаніе джентльмена, приличный доходъ и не эксцентричныя манеры, то не имѣютъ обыкновенія освѣдомляться объ образѣ его мыслей и его вкусахъ. Онъ можетъ занять прекрасное мѣсто на жизненномъ пиру въ качествѣ пріятнаго, умнаго молодого человѣка, безъ всякаго вмѣшательства въ его духовный міръ. Но когда, въ свое время, молодой человѣкъ отраститъ себѣ брюшко и станетъ нѣсколько неряшливъ, но его странности обратятъ на себя вниманіе и хорошо еще, если онѣ не очень будутъ идти въ разрѣзъ съ мнѣніемъ большинства; но читателю, если онъ хочетъ понять послѣдующія событія въ жизни Деронда, важно узнать внутреннюю именно жизнь этого двадцатипятилѣтняго юноши.

Самая чуткость его впечатлительнаго характера дѣлала Деронду загадочной личностью для его друзей и придавала странную неопредѣленность его чувствамъ. Рано пробудившаяся податливость ко всякому нравственному вліянію и привычка къ отвлеченному мышленію развили въ немъ многостороннюю способность находить въ каждомъ предметѣ привлекательную сторону, что удерживало его отъ рѣшительнаго, твердаго образа дѣйствій. Какъ только онъ вступалъ хоть мысленно съ кѣмъ или чѣмъ-нибудь въ борьбу, онъ, подобно сабинскому воину, находилъ передъ остріемъ своего копья только плоть своей плоти, только то, что онъ любилъ. Его воображеніе до того привыкло видѣть предметы такими, какими они представлялись другимъ, что искренняя, стойкая защита чего-бы то ни было, исключая случаевъ прямого насилія, была для него невозможна. Многостороннія, чуткія симпатіи его принимали характеръ рефлективнаго анализа, который заглушаетъ всякое живое чувство. Подъ вліяніемъ этой врожденной силы равновѣсія онъ былъ пламеннымъ демократомъ въ своемъ сочувствіи къ народу и, вмѣстѣ съ тѣмъ, строгимъ консерваторомъ въ силу своихъ привязанностей и живой игры воображенія. Онъ ненасытно поглощалъ либеральныя сочиненія по вопросамъ политики и религіи, но съ ужасомъ отворачивался отъ логики освященныхъ временемъ формъ, которыя возбуждали въ немъ дорогія воспоминанія и теплыя чувства, неуничтожаемыя никакими аргументами. Онъ самъ полагалъ, что слишкомъ склоненъ любить слабыхъ, побѣжденныхъ, чувствуя отвращеніе къ успѣху, отрицаніе котораго иногда нарушаетъ общее благо, но страхъ поддаться неразумной, узкой ненависти заставлялъ его оправдывать привиллегированные классы, отворачиваясь отъ горечи униженныхъ и пламеннаго обличенія непризнанныхъ реформаторовъ. Слишкомъ рефлективныя и широко расплывшіяся симпатіи угрожали парализовать въ немъ ту ненависть ко злу и то сознаніе братства единомыслящихъ умовъ, которыя служатъ главными условіями нравственной силы.

Въ послѣдніе годы онъ самъ такъ ясно понималъ свое душевное настроеніе, что жаждалъ какого-нибудь могущественнаго внѣшняго событія или внутренняго пробужденія, которое заставило-бы его идти по опредѣленному пути и сосредоточить на одномъ предметѣ всю свою энергію. Онъ не желалъ большого теоретическаго знанія; не питалъ практическихъ, честолюбивыхъ замысловъ и опасался той мертворожденной культуры, которая превращаетъ вселенную въ бездушный рядъ отвѣтовъ на всевозможные вопросы, причемъ человѣкъ, зная все обо всемъ, забываетъ сущность всего, и, подробно изучивъ наприм., мельчашія составныя части запаха фіалки, не чувствуетъ самого запаха, потерявъ чувство обонянія.

Но откуда было ждать этого могучаго вліянія, которое оправдало-бы въ его глазахъ пристрастіе къ одному предмету и сдѣлало-бы его, какъ онъ пламенно желалъ, не имѣя, однако силы осуществить это желаніе,-- органическимъ элементомъ общественной жизни, а не какимъ-то безтѣлеснымъ, безпокойнымъ духомъ, обуреваемымъ смутной любовью къ общественному благу, безъ опредѣленнаго примѣненія къ дѣйствительному, реальному братству людей? Онъ не признавалъ возможнымъ жить, не принимая участія въ дѣлѣ прогресса; но какъ было взяться за это дѣло? Видѣть дорогу одно, а проложить ее -- другое. Онъ во многомъ винилъ свое происхожденіе и воспитаніе, невнушившія ему положительныхъ обязанностей и опредѣленныхъ родственныхъ узъ, но онъ нисколько не скрывалъ отъ себя, что, впадая въ отвлеченное онѣмѣніе, онъ все болѣе и болѣе удалялся отъ практической, энергичной жизни, освѣщенной блескомъ идеальнаго чувства, которую онъ считалъ единственно достойной человѣка.