-- Мнѣ рѣшительно все равно, съ кѣмъ ты говоришь: съ Дерондой или съ другимъ фатомъ. Ты можешь бесѣдовать съ нимъ сколько хочешь. Онъ никогда не займетъ моего мѣста. Ты моя жена и будешь прилично вести себя въ отношеніи меня и всего свѣта, или убирайся къ чорту!
-- Я постараюсь держать себя достойно,-- отвѣтила Гвендолина сдержанно.
-- Ты надѣла эту дрянь и спрятала ее отъ меня до той минуты, когда вздумала показать ее Дерондѣ. Только дураки прибѣгаютъ къ языку знаковъ, думая, что ихъ никто не понимаетъ. Ты не должна себя компрометировать. Веди себя прилично. Вотъ все, что я хотѣлъ тебѣ сказать.
Грандкортъ не спускалъ съ нея глазъ. Она стояла безмолвно. Она не смѣла отвѣчать на его дерзкіе совѣты горькими упреками. Она сама болѣе всего боялась-бы скомпрометировать себя и разыграть какую-нибудь глупую роль. Не стоило разсказывать ему, что Деронда также упрекалъ ее, и еще болѣе строгимъ образомъ. Въ словахъ Грандкорта выражалась не ревность, а презрѣніе. Онъ былъ убѣжденъ въ своей силѣ надъ нею.
Но почему ей не возстать противъ него и не вызвать на бой? Она жаждала этого всѣми фибрами своей души. Она сидѣла въ блестящемъ, бальномъ нарядѣ, блѣдная, безпомощная, а онъ, казалось, тѣшился своимъ превосходствомъ надъ ней. Она не могла даже выразить жалобу или разразиться громкимъ воплемъ, какъ дѣлала это до замужества. Его презрѣніе привело ее въ какое-то отупѣніе.
-- Позвать горничную?-- спросилъ онъ послѣ продолжительнаго молчанія.
Она кивнула головой; онъ позвонилъ и ушелъ въ свою уборную.
Въ глубинѣ своего сердца Гвендолина повторяла роковыя слова; "зло, причиненное вами мнѣ, будетъ вашимъ проклятіемъ", а когда дверь затворилась за Грандкортомъ, и слезы выступали на ея главахъ, она тихо промолвила, обращаясь къ кому-то:
-- Зачѣмъ ты мстишь мнѣ, а не ему?!
Однако, она не долго предавалась отчаянію и, вытеревъ платкомъ глаза, постаралась удержаться отъ дальнѣйшихъ рыданій.