-- Извини меня!-- воскликнулъ онъ;-- ты знаешь, что я спокойно перенесу всякое твое замѣчаніе о моихъ картинахъ, но предполагать, что онѣ достигнутъ извѣстности въ публикѣ,-- это ужь слишкомъ! Полно, мое самолюбіе никогда не заходило такъ далеко. Не безпокойся, эти картины останутся для всѣхъ тайной.
Деронда долженъ былъ согласиться, что съ этой стороны не существовало ни малѣйшей опасности, но его отвращеніе къ тому, чтобъ Мира приняла образъ легкомысленной Вeроники, отъ этого нисколько не уменьшилось. Гансъ, чтобъ загладить неловкое положеніе, иринялся снова за работу, но вскорѣ не выдержалъ и воскликнулъ:
-- Но, если-бы мои картины и возбудили всеобщее вниманіе, то я не понимаю, почему ты протестуешь? Каждый извѣстный живописецъ обезсмертилъ на полотнѣ лицо, передъ которымъ онъ. болѣе всего преклонялся. Его душа воплощается въ его картинахъ. То, что онъ ненавидитъ, онъ изображаетъ въ каррикатурѣ, а то, что обожаетъ,-- въ героической, священной фигурѣ.
-- Такими общими мѣстами нельзя разрѣшать нравственные вопросы,-- отвѣтилъ Деронда рѣшительно;-- все, что ты говоришь, можетъ быть, и справедливо, но все-же я правъ, не желая, чтобы ты изображалъ Миру Вероникой. Конечно, я ошибался, говоря, что вся публика увидитъ ее въ твоихъ картинахъ, но даже если онѣ и останутся, въ тайнѣ, то, я полагаю, что тебѣ не слѣдуетъ этого дѣлать. Ты долженъ понять, что положеніе ея теперь очень деликатное и, пока она не достигнетъ самостоятельности, надо съ ней обходиться такъ-же осторожно, какъ съ венеціанскимъ хрусталемъ, изъ опасенія, чтобъ она не лишилась своего теперешняго пріюта. Можешь-ли ты отвѣчать за себя? Извини, Гансъ, но я ее нашелъ и я обязанъ о ней заботиться. Ты меня понимаешь?
-- Понимаю,-- проговорилъ Гансъ съ добродушной улыбкой:-- ты совершенно справедливо полагаешь, что мнѣ какъ-бы на роду написано разбивать все, попадающееся мнѣ на встрѣчу, и этимъ прошибать себѣ лобъ. Такая ужъ моя судьба. Съ тѣхъ поръ, какъ я живу на свѣтѣ, я только и дѣлаю, что попадаю въ просакъ или другихъ подвергаю опасности. Первая моя глупость была родиться, а послѣдняя -- любить живопись -- глупость, отъ которой я всю жизнь не отдѣлаюсь. Ты думаешь, что я теперь надѣлаю глупостей дома. Нѣтъ, я измѣнился. По-твоему, я долженъ влюбиться по уши въ Миру. Это правда, я уже, влюбленъ. Но ты думаешь, что я надѣлаю глупостей и испорчу все дѣло? Въ этомъ ты совершенно ошибаешься. Я преобразился; спроси у мамы.
-- А ты не считаешь глупостью безнадежную любовь?-- спросилъ Деронда.
-- Я не считаю ее безнадежной,-- отвѣтилъ Гансъ съ вызывающимъ хладнокровіемъ.
-- Любезный другъ, ты только подготовляешь себѣ тяжелый ударъ,-- произнесъ Деронда:-- она ни за что не выйдетъ замужъ за христіанина, если-бы даже его и полюбила. Ты слыхалъ, конечно, какъ она говоритъ о своемъ народѣ и о своей религіи?
-- Это не можетъ долго продолжаться. Она никогда не встрѣтитъ сноснаго еврея: они всѣ такіе противные.
-- Но она можетъ вернуться въ свою семью, чего она такъ жаждетъ. Ея мать и братъ, вѣроятно, закоренѣлые евреи.