ГЛАВА XLV.
На третій день послѣ прибытія Грандкортовъ въ Лондонъ, Гвендолина получила приглашеніе на музыкальный вечеръ у леди Малинджеръ. Она очень разсѣянно занялась осмотромъ своего новаго дома,-- такъ какъ мысли ея были заняты ожиданіемъ увидѣть Деронду и миссъ Лапидусъ, которая "была способна перенести все, что представлялось ей въ формѣ долга". Гвендолина вспомнила слово-въ-слово все, что Деронда говорилъ о Мирѣ, и особенно эту фразу, которую она повторяла съ горечью и съ тяжелымъ сознаніемъ, что она сама подчинялась не чувству долга, а необходимому слѣдствію, своего позорнаго поступка, который она старалась скрыть изъ себялюбія.
Гостиныя леди Малинджеръ были не очень переполнены гостями, когда вошли м-ръ и м-съ Грандкортъ. Около получаса тому назадъ былъ уже начатъ инструментальный концертъ, и Гвендолина, еще изъ дверей, увидала Клесмера за фортепіано, и Миру, стоявшую рядомъ и приготовлявшуюся пѣть арію Лео "О patria mia". Гвендолину тотчасъ провели на почетное мѣсто противъ пѣвицы, и она, сіяя своимъ свѣтлозеленымъ бархатнымъ платьемъ и сверкающими, ужасными для нея только одной, брилліантами, съ улыбкой поклонилась Клесмеру. Онъ отвѣтилъ такой-же улыбкой, и они оба невольно вспомнили то памятное утро, когда она заявила самолюбивое желаніе сдѣлаться артисткой и стоять на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ теперь стояла маленькая еврейка, а не находиться въ блестящей толпѣ, способной выражать только, или восторгъ, или порицаніе недоступному ей таланту.
-- Онъ думаетъ, что теперь я на своемъ мѣстѣ,-- сказала сама себѣ Гвендолина со злобной ироніей.
Помѣстившись рядомъ съ сэромъ Гюго и разговаривая съ нимъ, она смотрѣла по сторонамъ и слегка кивала головою знакомымъ. Деронды не было нигдѣ, и она боялась продолжать свой внимательный обзоръ присутствующихъ, чтобы не дать повода мужу снова упрекнуть ее въ неприличномъ поведеніи. Но прежде, чѣмъ она опустила глаза, она встрѣтилась со взглядомъ м-ра Луша, котораго сэръ Гюго принималъ у себя, какъ полу-джентльмена. Онъ стоялъ подлѣ Грандкорта, разговарившаго съ лордомъ Пентритомъ. Впервые въ головѣ Гвендолины блеснула непріятная мысль, что этотъ человѣкъ зналъ всю прошлую жизнь ея мужа. По ея желанію, онъ былъ изгнанъ изъ ихъ дома и не показывался ей на глаза, такъ-что она почти забыла его; но теперь онъ неожиданно снова появился передъ ней и стоялъ рядомъ съ Грандкортомъ. Отвернувшись отъ этого антипатичнаго ей человѣка, которому, по необходимости, отвѣтила легкимъ поклономъ, она неожиданно отыскала глазами Деронду. Онъ не смотрѣлъ на нее, и она утѣшала себя мыслью, что онъ, вѣроятно, видѣлъ ее, когда она вошла въ комнату. Онъ стоялъ недалеко отъ двери вмѣстѣ съ Гансомъ Мейрикомъ, котораго онъ представилъ леди Малинджеръ, какъ своего друга и товарища. Они оба съ безпокойствомъ ожидали перваго дебюта Миры. Деронда едва не обнаружилъ своего смущенія и почти грубо отвернулся отъ леди Пентритъ, когда она сказала ему:
-- Ваша жидовочка -- красавица: этого отъ нея отнять нельзя. Но куда дѣвалась еврейская самонадѣянность? Она застѣнчива, какъ монахиня. Вѣроятно, она научилась этому на сценѣ?
Онъ начиналъ чувствовать въ отношеніи Миры то-же самое, что ощущалъ самъ въ юности, когда сэръ Гюго хотѣлъ сдѣлать его знаменитымъ пѣвцомъ; ему непріятно было, что на нее смотрѣли, какъ на презрѣнную игрушку, покупаемую публикой для своей забавы. Въ такомъ настроеніи, онъ увидалъ входившихъ въ гостиную Грандкортовъ.
-- Вотъ Ванъ-диковская красавица, герцогиня!-- воскликнулъ Гансъ, указывая Дерондѣ на Гвендолину.
-- Я думалъ, что ты восхищаешься одной только Вероникой,-- отвѣтилъ Деронда саркастически, неожиданно почувствовавъ къ Гвендолинѣ прежнее отвращеніе, какъ будто ея красота и блескъ были виновны въ томъ, что свѣтъ дурно обращался съ Мирой.
-- Я не восхищаюсь Вероникой, а обожаю ее,-- произнесъ Гансъ;-- ради другихъ женщинъ я способенъ на одно только зло, а ради Вероники я могу даже сдѣлаться хорошимъ человѣкомъ; а это гораздо труднѣе.