-- Могу-ли я узнать, куда ты ѣздила въ такое, странное время?-- спросилъ онъ, наконецъ.
-- Конечно,-- отвѣтила Гвендолина, не смотря на него:-- я ѣздила пригласить миссъ Лапидусъ...
-- И спросить объ ея отношеніяхъ къ Дерондѣ?-- прибавилъ Грандкортъ холоднымъ, презрительнымъ тономъ.
Въ первый разъ, со времени своей свадьбы, она съ такой ненавистью посмотрѣла ему прямо въ глаза и открыто, съ горечью сказала:
-- Да! Все, что вы говорили,-- низжая ложь!
-- Она вамъ это сказала?-- промолвилъ Грандкортъ еще болѣе презрительно.
Гвендолина не могла произнести ни слова. Неустрашимая, пламенная злоба мгновенно смѣнилась въ ней глубокой покорностью. Она не могла ничѣмъ доказать справедливости своихъ словъ; могучіе, безспорные доводы въ ея глазахъ казались теперь слабыми, безсмысленными. Она имѣла одно доказательство -- свое убѣжденіе въ невинности Деронды; но для Грандкорта это убѣжденіе было только безуміемъ. Она поспѣшно отвернулась отъ него и вышла-бы изъ комнаты, если-бъ онъ не загородилъ ей дорогу.
-- Ты можешь когда угодно принимать ее для пѣнія,-- сказалъ Грандкортъ, понимая все свое преимущество, какъ хозяина,-- но помни, пожалуйста, что тебѣ не слѣдуетъ болѣе бывать въ ея домѣ. Ты -- моя жена и должна дѣлать то, что я считаю приличнымъ. Рѣшившись быть м-съ Грандкортъ, ты приняла на себя обязанность не корчить изъ себя дуры, а сегодня ты сыграла дурацкую роль, и, если ты будешь продолжать, то вскорѣ о тебѣ заговорятъ въ клубахъ, какъ о помѣшанной. Ты не знаешь свѣта. Ты вышла замужъ за меня и должна руководствоваться моимъ мнѣніемъ.
Каждое изъ этихъ медленно произнесенныхъ словъ имѣло для Гвендолины страшную силу. Грандкортъ зналъ это и никогда болѣе не упомянулъ о случившемся. Однако, Гвендолина нисколько не отреклась отъ своей воскресшей вѣры въ Деронду, подобно тому, какъ во время религіозныхъ преслѣдованій старые протестанты еще съ большей силой сохраняли втайнѣ библію. Но замѣчательно, что изъ разговора съ Мирой она вынесла только убѣжденіе, что Деронда былъ ея благодѣтелемъ, а тотъ фактъ, что онъ читалъ по-еврейски съ ей братомъ, совершенно ускользнулъ отъ ея вниманія.
Однако, результатъ этого разговора, на-сколько онъ касался Грандкорта, ясно обнаружился въ ея постоянной внутренней борьбѣ и даже въ нѣкоторой внѣшней перемѣнѣ, быть можетъ, видимой только для одного Дерондѣ. Послѣ каждаго случайнаго свиданія съ нею, онъ все болѣе замѣчалъ, что въ ней усиливалась наружная холодность, рядомъ съ которой рѣзко отличались пугавшія его рѣдкія вспышки чувства. На самомъ дѣлѣ она подвергалась той дисциплинѣ непокорной воли, которая подчиняетъ только одну половину существа и укрѣпляетъ силу сопротивленія въ другой половинѣ. Грандкортъ скорѣе угадывалъ, чѣмъ замѣчалъ въ Гвендолинѣ подобную непокорную волю, которая, повидимому, какъ доказывала поѣздка къ Мирѣ, тѣмъ болѣе развивалась въ ней, чѣмъ чаще она видала Деронду. Онъ сознавалъ, что между нею и Дерондой происходило что-то "дьявольски глупое"; онъ не подозрѣвалъ существованія между ними любви, а о другихъ чувствахъ, связывающихъ между собой людей, онъ не имѣлъ никакого понятія; но, очевидно, эта "глупость" поддерживала въ Гвендолинѣ внутреннее волненіе, которое могло въ концѣ-концовъ обнаружиться и внѣшними непріятными проявленіями. Поэтому, смутно замѣчая въ Гвендолинѣ нѣчто, угрожавшее его супружескому спокойствію, онъ рѣшился уничтожить его въ самомъ зародышѣ. Но среди средствъ, избранныхъ имъ для этой цѣли, было одно очень странное и далеко не столь искусное, какъ только-что приведенныя его рѣчи.