Деронда понялъ ея невинный намекъ и послѣдовавшее затѣмъ смущеніе. И, какъ было ему не понять чувствъ, совершенно сродныхъ съ его собственными теперешними чувствами! Судя по письму его матери, онъ могъ догадаться, что его встрѣча съ ней не будетъ очень утѣшительной.
Дѣйствительно, это письмо, фактически приблизившее его къ матери, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ-бы удалило ее изъ его сердца навсегда. Съ давнихъ поръ въ его мечтахъ мать являлась существомъ, не пользовавшимся должнымъ уваженіемъ и состраданіемъ, существомъ, жизнь котораго была недостаточно полна, за отсутствіемъ любви и попеченія о немъ. Но теперь это представленіе казалось ему столь-же несправедливымъ, какъ и предположеніе о томъ, что сэръ Гюго его отецъ. Онъ съ удивленіемъ сознавалъ, что, читая холодныя строки матери, онъ неожиданно сталъ чувствовать къ ней полное равнодушіе. Таинственная маска, съ неясной, неопредѣленной рѣчью, замѣнила мѣсто дорогого его сердцу существа, созданнаго его воображеніемъ и сосредоточившаго на себѣ его теплую, сыновнюю любовь. Отправляясь въ Геную, онъ больше думалъ о Мардохеѣ и Мирѣ, чѣмъ о матери, которую ему предстояло увидѣть первый разъ въ жизни.
-- Господь съ тобою, Данъ!-- сказалъ сэръ Гюго, прощаясь съ нимъ,-- какія-бы перемѣны не произошли въ твоей судьбѣ, я останусь всегда твоимъ самымъ старымъ и любящимъ другомъ. Я не могъ-бы тебя любить болѣе, если-бы ты былъ моимъ роднымъ сыномъ. Это, конечно, было-бы лучше, и мои владѣнія, унаслѣдовалъ-бы ты вмѣсто моего милаго племянника. При томъ-же, ты былъ-бы тогда обязанъ выступить на политическое поприще. Впрочемъ, надо покориться судьбѣ.,
Прибывъ въ указанный отель въ Генуѣ, Деронда узналъ, что княгиня Гольмъ-Эберштейнъ еще не пріѣхала. Черезъ два дня онъ получилъ второе письмо, въ которомъ она увѣдомляла его, что обстоятельства удерживаютъ ее отъ путешествія и просила терпѣливо подождать ее недѣльки двѣ, а, быть можетъ,-- и болѣе.
Такимъ образомъ, Деронда долженъ былъ оставаться не-опредѣленное время въ безпокойной неизвѣстности и отыскивать для себя въ этотъ промежутокъ времени такое занятіе, которое успокоило-бы его взволнованныя чувства. Хотя онъ и прежде бывалъ въ Генуѣ, но только проѣздомъ и поэтому находилъ теперь много интереснаго для изученія, какъ на улицахъ и набережныхъ, такъ и въ окрестностяхъ города. Но чаще всего онъ катался въ лодкѣ по морю, любуясь великолѣпнымъ видомъ на гавань и городскія зданія. Однако, на что онъ ни смотрѣлъ, о чемъ-бы онъ ни думалъ, не исключая и предстоявшаго свиданія съ матерью, всѣ его мысли вращались вокругъ Мардохея и Миры. Такъ, катаясь по громадной, живописной гавани, онъ думалъ о тѣхъ испанскихъ евреяхъ, которые, за нѣсколько столѣтій до насъ, во время бѣгства изъ Испаніи, остановились въ Генуѣ, и, сойдя на берегъ, распространили по всему городу чуму. Какъ-то невольно мечты о предполагаемыхъ, своихъ предкахъ соединялись въ его головѣ съ историческими фактами, которые получили въ его глазахъ новый, особенный интересъ, со времени его знакомства съ Мирой и, въ особенности, съ Мардохеемъ. Онъ прямо не желалъ, даже въ глубинѣ своего сердца, чтобы надежды Мардохея исполнились, но постоянно повторялъ себѣ, что не имѣетъ свободнаго выбора въ этомъ дѣлѣ; что желать одного исхода предпочтительно передъ, другимъ, было чѣмъ-то вродѣ отреченія заранѣе отъ своихъ родителей. Ему оставалось только признать совершившійся фактъ, тѣмъ болѣе, что, разочаровавшись въ своей увѣренности на счетъ родства съ сэромъ Гюго, онъ уже не могъ составить никакихъ опредѣленныхъ предположеній о томъ, кто были его родители.
Среди этой мучительной неизвѣстности, которой онъ старался противодѣйствовать настолько, насколько это возможно для человѣка въ положеніи полной апатіи, на него находило продолжительное безпокойство, которое онъ и не старался разсѣять, а скорѣе грустно обдумывалъ несчастье того, кому онъ не въ силахъ помочь: онъ думалъ о Гвендолинѣ. Въ сложномъ механизмѣ нашей внутренней природы существуетъ чувство, совершенно отличное отъ страстной любви (на которую однако способны не всѣ), и въ то-же время это не дружба и не преданность отъ восторженнаго уваженія или отъ состраданія. Ощущая подобное чувство къ женщинѣ, мы обыкновенно говоримъ: я любилъ-бы ее, если-бы... Это еслибы подразумѣваетъ ранѣе пробудившуюся привязанность къ другой или другое какое-нибудь обстоятельство, служащее плотиной противъ разлива страсти. Что касается Деронды, то это еслибъ относилось и къ тому и другому, но всеже Деронда постоянно сознавалъ, что его отношенія къ Гвендолинѣ носили опасный характеръ не только для нея, но и для него; именно онъ могъ бояться необдуманной, минутной вспышки и замѣны избраннаго сердцемъ вѣчнаго блаженства скоро преходящимъ капризомъ.
Такъ шли дни; въ воздухѣ Италіи чуялось, что война Австріи объявлена и что событія одно за другимъ быстро подвигаются къ Садовскому бою, измѣнившему судьбы всего міра. Между тѣмъ, жара въ Генуѣ къ полудню, становилась нестерпима, дороги покрывались густымъ слоемъ бѣлой пыли, олеандры въ садахъ принимали видъ уставшихъ кутилъ и только прохладный вечеръ вызывалъ на набережныя все населеніе, которое жило веселой, общественной жизнью лишь въ эти вечерніе часы до тѣхъ поръ, пока воцарялась ночная тишина, и среди окружающаго мрака загорались однѣ звѣзды на небѣ да маякъ на берегу. Деронда безсознательно слѣдилъ за этимъ правильнымъ круговоротомъ сутокъ, ожидая какого-нибудь событія. Неизвѣстность такъ томила его, что онъ отворачивался отъ всякаго занятія, даже отъ чтенія и смотрѣлъ на какую-бы-то ни было дѣятельность глазами узника, съ минуты на минуту ожидающаго освобожденія.
Много безсонныхъ ночей онъ провелъ сидя у окна, созерцая мертвую тишину, устремивъ свой взглядъ на слегка проницаемую тьму, угнетенный неизвѣстностью своего положенія, которому Мардохей придавалъ такое великое значеніе.
Наконецъ, однажды утромъ онъ услыхалъ странный стукъ въ дверь его номера. Въ комнату вошелъ ливрейный лакей и передалъ по-французски, что княгиня Гольмъ-Эберштейнъ пріѣхала, но будетъ отдыхать весь день, а вечеромъ въ семь часовъ ждетъ къ себѣ м-ра Деронду.