-- Нѣтъ! Онъ никогда не думалъ обо мнѣ,-- сказала она, еще рѣшительнѣе, качая головой:-- я въ его глазахъ была только орудіемъ для достиженія поставленной имъ цѣли, а такъ-какъ я не признавала этой цѣли, то онъ меня и подвергалъ мучительной пыткѣ. Если мои дѣйствія были дурны, если Богъ повелѣваетъ мнѣ уничтожить все, что я сдѣлала, и караетъ меня за то, что я обманула отца, то я подчинилась и высказала тебѣ все. Большаго я не могу ничего сдѣлать! Твоя душа возрадовалась тому, что ты еврей. Чего-же больше! Въ концѣ-концовъ, я же оказалась орудіемъ для достиженія цѣлей отца, какъ онъ и желалъ! "Я желаю имѣть внука съ истинно-еврейскимъ сердцемъ,-- говорилъ онъ.-- Каждый еврей долженъ такъ воспитывать своихъ дѣтей, какъ, будто онъ надѣется, что изъ ихъ среды выйдетъ Мессія".
Говоря это, княгиня прищурила глаза, закинула назадъ голову и медленно отчеканивала каждое слово какимъ-то сдавленнымъ глухимъ голосомъ.
-- Это подлинныя выраженія дѣда?-- спросилъ Деронда.
-- Да, и ты много подобнаго найдешь въ его шкатулкѣ,-- отвѣтила она съ жаромъ.-- Ты хочешь, чтобы я любила то, что я ненавидѣла съ дѣтства: это невозможно! Но мое противодѣйствіе, какъ видишь, ничему не помѣшало; и ты именно такой внукъ, какого онъ желалъ.
Ея рѣзкій, презрительный тонъ непріятно подѣйствовалъ на Деронду и только помня, что она его мать, онъ еще удерживался отъ возраженія.
-- Мама!-- воскликнулъ онъ, тономъ мольбы,-- не говорите такъ. Я нахожусь въ самомъ затруднительномъ положеніи и не вижу другого пути, чтобъ выйти изъ окружающаго меня мрака, какъ только придерживаясь правды, а не скрывая отъ себя факты, которые влекутъ за собою новыя обязанности; подобные факты, рано или поздно, раскрываются, несмотря на всѣ усилія ихъ скрыть. То, что подготовлено цѣлыми поколѣніями, должно восторжествовать надъ эгоистичными желаніями одного человѣка. Ваша воля была сильна, но завѣтъ моего дѣда, который вы приняли и не исполнили, оказался еще могущественнѣе! Вы отреклись отъ меня, вы и теперь не хотите признать меня своимъ сыномъ, но судьбѣ угодно было, чтобъ я все-же сдѣлался тѣмъ сыномъ моего народа, котораго желалъ мой дѣдушка.
Княгиня смотрѣла на него съ восхищеніемъ и, послѣ неиродолжительнаго молчанія, повелительнымъ тономъ сказала:
-- Сядь!
Онъ сѣлъ, и она продолжала, положивъ ему руку на плечо:
-- Ты упрекаешь меня за то, что я совершила кагда-то и сердишься на то, что я равстаюсь теперь съ тобою. Живя со мною, ты не могъ-бы служить мнѣ утѣшеніемъ, а только напрасно мучилъ-бы меня и себя. Твоя мать отжила свой вѣкъ. Для меня міръ болѣе не существуетъ. Ты упрекаешь меня за то, что я тебя покинула. Но я была тогда счастлива и безъ тебя! Теперь ты вернулся ко мнѣ, но я не могу уже доставить тебѣ счастья... Но неужели въ тебѣ живетъ непреклонный духъ еврея? Неужели ты не можешь меня простить? Неужели ты будешь радоваться тому, что судьба меня такъ жестоко наказала за мой отказъ быть для тебя настоящей, еврейской матерью?