-- Какъ вы можете это говорить!-- воскликнулъ Деронда съ нетерпѣніемъ;-- вѣдь я самъ просилъ васъ, чтобъ вы позволили мнѣ быть вашимъ сыномъ. Но вы, сказали, что я не могу быть для васъ утѣшеніемъ. Я многимъ пожертвовалъ-бы, чтобъ избавить васъ хоть отъ минутнаго страданія.
-- Я знаю: ты ничѣмъ не пожертвуешь для меня,-- сказала она съ замѣтнымъ волненіемъ.-- Ты самъ будешь счастливъ. Я не причинила тебѣ никакого зла, и тебѣ нѣтъ причины меня проклинать. Ты будешь думать обо мнѣ, какъ объ умершей, и будешь желать, чтобъ я поскорѣе освободилась отъ всякихъ страданій. А я буду видѣть твое лицо передъ собою въ мои мрачныя минуты, вмѣсто строгаго образа моего отца. Неужели ему хуже на томъ свѣтѣ оттого, что впродолженіи одиннадцати лѣтъ никто не произносилъ по немъ несчастнаго кадиша? Если ты думаешь, что кадишъ, принесетъ мнѣ пользу, то произноси его послѣ моей смерти. Тогда ты будешь тѣмъ звеномъ, который соединитъ меня съ твоимъ дѣдомъ. Вспоминая обо мнѣ, ты будешь всегда казаться мнѣ, какъ въ эту минуту, добрымъ, нѣжнымъ сыномъ,-- точно я была доброй, нѣжной матерью.
Она, повидимому, рѣшилась не поддаваться своему душевному волненію, но Деронда чувствовалъ, что рука ея дрожала на его плечѣ. Глубокое чувство жалости не позволяло ему промолвить ни слова; онъ молча обвилъ рукою ея станъ и прижалъ ея голову къ своей груди. Черезъ нѣсколько минутъ она нѣжно освободилась изъ его объятій, глубоко вздохнула и встала. Деронда послѣдовалъ ея примѣру, полагая, что наступила минута разставанія. Но въ умѣ ея вдругъ блеснула какая-то новая мысль.
-- Она хороша собою?-- спросила вдругъ княгиня.
-- Кто?-- произнесъ Деронда, поблѣднѣвъ.
-- Женщина, которую ты любишь?
-- Да!-- принужденъ былъ отвѣтить Деронда.
-- Не самолюбива?
-- Нѣтъ, не думаю. Она не такая, чтобы непремѣнно требовать самостоятельности. Да и вообще, она женщина съ небольшими потребностями.
-- Она не похожа вотъ на это?-- спросила княгиня, подавая сыну миніатюрный портретъ, усыпанный драгоцѣнными камнями.