Зналъ-ли Грандкортъ, что происходило въ сердцѣ его жены? Онъ зналъ, что она его не любитъ; но необходима-ли вообще любовь? Достаточно того, что она подчинялась его власти, а онъ не привыкъ утѣшать себя мыслью, какъ многіе добродушные люди, что всѣ окружающіе его любятъ. Но онъ не хотѣлъ допустить предположенія о томъ, что она можетъ чувствовать къ нему отвращеніе. Это было немыслимо. Онъ зналъ лучше всякаго другого, что такое личное отвращеніе... Онъ самъ сознавалъ, какъ скучны были его близкіе, мужчины и женщины, какъ нестерпимо фамильярно они обращались, какъ нелѣпо одѣвались, какими противными духами душили свои платки, какими глупостями старались снискивать себѣ всеобщее расположеніе. Въ этомъ уничтожающемъ взглядѣ на окружающихъ онъ до свадьбы вполнѣ сходился съ Гвендолиной, и его отрицательныя отношенія тогда сильно ее привлекали. Поэтому онъ понималъ ея отвращеніе къ Лушу. Но какъ могъ онъ допустить, чтобъ она питала отвращеніе къ Генлею Грандкорту? Нѣкоторые люди утверждаютъ, что вовсе не существуетъ внѣшняго міра, а другіе, наоборотъ, считаютъ себя достойнымъ предметомъ для отвращенія, не дожидаясь того, чтобъ имъ это прямо объяснили. Но Грандкортъ не принадлежалъ ни къ тѣмъ, ни къ другимъ. Во всю свою жизнь онъ имѣлъ основательныя причины питать самое лестное мнѣніе о своей привлекательной особѣ и считать себя не похожимъ на человѣка, способнаго возбуждать отвращеніе въ болѣе или менѣе развитой женщинѣ. Онъ не имѣлъ понятія о нравственномъ отвращеніи и не повѣрилъ-бы, если-бъ ему сказали, что подобное чувство мало-по-малу можетъ сдѣлать красоту болѣе ненавистной, чѣмъ уродство. Какимъ-же образомъ, послѣ этого, могъ Грандкортъ отгадывать, что дѣлалось въ сердцѣ Гвендолины?
Что касается до ихъ внѣшнихъ отношеній, то онѣ не останавливали на себѣ вниманія постороннихъ, даже иностранной горничной и опытнаго камердинера Грандкорта, а ужъ тѣмъ болѣе приличнаго экипажа, смотрѣвшаго на нихъ, какъ на влюбленную, великосвѣтскую парочку. Ихъ взаимныя отношенія, главнымъ образомъ, выражались въ приличномъ молчаніи. Грандкортъ никогда не позволялъ себѣ никакихъ юмористическихъ замѣчаній, которыя могли не вызвать улыбку на лицѣ Гвендолины и вообще не отличался любовью къ пустой болтовнѣ, которая могла-бы послужить источникомъ для какихъ нибудь ссоръ. Онъ очень вѣжливо поправлялъ на ней пледъ и подавалъ ей то, что въ данную минуту было ей необходимо; она-же не могла отказываться отъ такихъ слишкомъ уже обыкновенныхъ любезностей.
Чаще-же всего между ними происходили сцены въ родѣ слѣдующей:
-- Вонъ, у подножія той скалы виднѣется плантація сахарнаго тростника, хочешь на это взглянуть?-- спрашивалъ Грандкортъ, подавая ей телескопъ.
-- Да; съ большимъ удовольствіемъ,-- отвѣчала Гвендолина, помня, что ей слѣдовало интересоваться сахарнымъ тростникомъ, какъ всякимъ первымъ, попавшимся предметомъ, лежащимъ внѣ области ея внутреннихъ чувствъ.
Иногда Грандкортъ ходилъ взадъ и впередъ по палубѣ, останавливаясь и указывая на парусъ, виднѣвшійся на горизонтѣ; а иногда онъ садился противъ Гвендолины и смотрѣлъ на нее своимъ властнымъ, неподвижнымъ взглядомъ, точно она составляла неотъемлемую часть яхты. А Гвендолина, чувствуя на себѣ этотъ взглядъ, всячески старалась не встрѣчаться съ нимъ глазами. Во время обѣда онъ замѣчалъ, что фрукты попортились и что надо зайти въ какой-нибудь портъ за новой провизіей; или видя, что она не пьетъ вина, онъ спрашивалъ, не предпочитаетъ-ли она чего нибудь другого. Приличная женщина не могла не отвѣчать какъ слѣдуетъ на подобныя замѣчанія и, если-бъ она даже хотѣла поссориться съ Грандкортомъ, конечно, не изъ-за такихъ пустяковъ, то ссора съ нимъ была немыслима: онъ не обратилъ-бы никакого вниманія на ея досаду. Къ тому-же какая гордая, уважающая себя женщина, стала-бы ссориться съ мужемъ на яхтѣ?
Грандкортъ былъ очень доволенъ подобной жизнью; онъ держалъ свою жену въ золотой клѣткѣ; эта жизнь на виду у всѣхъ, лишенная всякаго интимнаго характера, по заранѣе опредѣленному, точно установленному этикету, совершенно подходила къ его холодному высокомѣрію. Всѣ ему повиновались, начиная съ супруги, а скрываемый ею въ глубинѣ своей души горячій протестъ противъ подобнаго порабощенія только увеличивалъ для него прелесть деспотизма.
Что касается до Гвендолины, которая никогда не знала какихъ-бы-то ни-было возвышенныхъ стремленій, то жизнь теперь представлялась ей сквозь призму ея отношеній къ своему тирану. Существо, ближайшее къ намъ, все равно по чувству любви или ненависти, часто является для насъ фактическимъ истолкователемъ окружающаго міра. Его тривіальныя выраженія, мелочные взгляды, низкія подозрѣнія, мучительная скука могутъ превратить нашу жизнь въ вѣчную прогулку по Пантеону, населенному уродливыми идолами. Нѣкоторыя, несчастныя жены часто утѣшаются надеждой быть матерями; но Гвендолина чувствовала, что желать ей дѣтей значило стремиться къ окончательному довершенію того несчастія, которое она причинила себѣ своимъ бракомъ. Поэтому она болѣе всего боялась сдѣлаться матерью. Не образъ новой зарождающейся счастливой жизни являлся ей спасительной мечтою спасенія, а нѣчто совершенно другое...
Развитіе въ человѣческомъ сердцѣ чувства ненависти, часто такъ-же необъяснимо для постороннихъ зрителей, какъ возникновеніе любви; и, дѣйствительно, оно не зависитъ отъ внѣшнихъ причинъ. Всякая страсть, какъ зерно, находить пищу въ себѣ самомъ и становится мало-по-малу центромъ, соединяющимъ въ себѣ всѣ жизненныя нити. А ненависть зиждется на страхѣ, который заглушаетъ всякую вспышку безмолвной жаждой мести къ ненавистному существу. Подобному-же мрачному процессу ненависти предавалась Гвендолина въ глубинѣ своего сердца; но это ее не утѣшало, а напротивъ: какой-то мрачный ужасъ овладѣвалъ ею. Параллельно съ боязнью передъ мужемъ развивалась въ ней боязнь самой себя, и она съ лихорадочнымъ трепетомъ отворачивалась отъ преслѣдовавшихъ ее роковыхъ образовъ. Сознаніе совершеннаго ею поступка и его послѣдствій багровымъ заревомъ освѣщало всякую смѣлую, безумную попытку къ освобожденію. Кромѣ того, она привыкла смотрѣть на каждый свой поступокъ съ той точки зрѣнія, съ которой долженъ, былъ-бы взглянуть на это Деронда; какого-бы утѣшенія она ни ждала отъ того или другого поступка, онъ всегда былъ нераздѣльно связанъ въ ея умѣ съ тѣмъ мнѣніемъ о ней, которое онъ могъ внушить Дерондѣ. Онъ казался Гвендолинѣ строгимъ ангеломъ-судьею съ насупленными бровями, отъ котораго она ничего не могла скрыть; всѣ ихъ взаимныя отношенія были основаны на полномъ довѣріи и правдѣ, такъ-какъ его вліяніе на нее началось съ возбужденія въ ней недовольства собою. Впрочемъ теперь она и не находила особенной пользы скрывать чего-бы-то ни было: она сознавала ясно, что ей слѣдовало болѣе всего опасаться жестокой, страстной вспышки, какого-нибудь безумнаго поступка, который былъ-бы совершенъ какъ-бы во снѣ, за которымъ послѣдовало-бы немедленное пробужденіе. Увидѣвъ при дневномъ свѣтѣ образъ смерти, она-бы почувствовала не удовлетворенное чувство мести, а ужасъ совершеннаго преступленія, не радость свободы, а страхъ передъ блѣднымъ мертвымъ лицомъ, преслѣдующимъ ее повсюду. Она помнила слова, Деронды, раздававшіяся вѣчно въ ея ушахъ. "Обратите вашъ страхъ въ орудіе самообороны, и вы избѣгнете лишнихъ упрековъ совѣсти. Этотъ страхъ будетъ постоянно сосредоточивать ваше вниманіе на возможныхъ послѣдствіяхъ каждаго поступка". Такъ было и на самомъ дѣлѣ. Во внутреннемъ сознаніи Гвендолины соблазнъ и страхъ встрѣчались, какъ блѣдные призраки, отражающіеся другъ въ другѣ, и она молила небо объ освобожденіи ея отъ этихъ ужасныхъ призраковъ. Смутныя, неопредѣленныя мольбы дрожали на ея губахъ среди могильнаго безмолвія ночи, прерываемаго лишь дыханіемъ мужа, плескомъ воды да скрипомъ мачтъ; мысль-же о помощи не представлялась ей иначе, какъ въ формѣ появленія Деронды, съ его яснымъ міросозерцаніемъ и нѣжной симпатіей. Часто послѣ того, какъ ея воображеніе рисовало ей кровавые роковые призраки, она впадала въ тяжелое забытье, послѣ чего наступали минуты просвѣтленія, мольбы о помощи, и она со слезами умиленія на глазахъ, говорила себѣ: "нѣтъ,-- удержусь отъ грѣха".
Такъ шли дни за днями, и яхта Грандкорта, нѣжно колыхаемая голубыми волнами, медленно двигалась кругомъ Балеарскихъ острововъ, Сардиніи и Корсики. Но это тихое, мирное "развлеченіе" становилось для Гвендолины хуже всякаго кошмара.