-- Я вамъ причиняю горе?
-- О!-- воскликнулъ Деронда,-- тутъ дѣло идетъ, не о моемъ горѣ или удовольствіи. Я желаю вамъ помочь. Скажите мнѣ все. Исповѣдь, кажется, облегчаетъ ваши страданія.
Хотя эти слова звучали искренней преданностью, но онѣ какъ-бы болѣе открывали нравственную бездну между ними и она чувствовала, что ей было трудно продолжать. Она готова была броситься передъ нимъ на колѣни, но какое-то сложное чувство удерживало ее, и она осталась безмолвной и неподвижной.
-- Можетъ быть, вы слишкомъ измучены,-- сказалъ, наконецъ, Деронда,-- не лучше-ли мнѣ уйти, а вы пришлете за мною, когда немножко оправитесь.
-- Нѣтъ, нѣтъ,-- отвѣтила Гвендолина поспѣшно, боясь что онъ уйдетъ;-- я хочу вамъ разсказать.ъ все, что случилось въ лодкѣ. Я была внѣ себя отъ злобы, что меня заставили предпринять эту морскую прогулку и сидѣла неподвижно, какъ невольникъ. Мало-по-малу мы удалялись отъ города въ открытое море; мы не смотрѣли другъ на друга и не разговаривали; онъ только давалъ мнѣ приказанія, какъ дѣйствовать рулемъ. Вокругъ все было безмолвно. Я вспоминала, что въ дѣтствѣ я очень хотѣла полетѣть въ челнокѣ по голубымъ волнамъ въ такую страну, гдѣ не было людей, которыхъ я не любила; тогда я не терпѣла только одного человѣка: моего отчима. Теперь я сидѣла въ лодкѣ съ человѣкомъ, къ которому въ эту минуту чувствовала наибольшую ненависть, а судьба уносила меня все далѣе и далѣе отъ возможнаго спасенія. Я была безпомощнѣе, чѣмъ когда-либо прежде. Въ головѣ моей толпились злыя мысли, преступныя надежды... Я лично не хотѣла умереть, и меня очень страшила возможность утонуть вмѣстѣ съ нимъ. Если-бъ я смѣла, я стала-бы молить небо, чтобы оно ниспослало ему погибель. Я не знала, какъ его убить -- но уже я не разъ убивала его мысленно...
Она умолкла на нѣсколько минутъ, какъ-бы удрученная тяжестью воспоминаній, которыхъ нельзя было высказать словами.
-- Я чувствовала, что становилась все хуже и хуже, продолжала она;-- преступныя мысли брали верхъ надъ всѣмъ въ моемъ сердцѣ, изгоняя изъ него всякое сознаніе добра. Я помню, что, бросивъ шнурокъ отъ руля, я произнесла "Боже!" Потомъ меня заставили снова взяться за руль, и я уже ничего не помнила. Грѣшныя мысли снова зашевелились въ моемъ сердцѣ... Я не знаю какъ... онъ повертывалъ парусъ... порывомъ вѣтра... его столкнуло въ воду... Я ничего не помню, ничего не знаю... только вдругъ я увидѣла свою смутную надежду осуществленной!..
Она на мгновеніе остановилась и продолжала еще поспѣшнѣе, почти шепотомъ:
-- Я видѣла, какъ онъ погрузился въ воду, и сердце мое едва не выпрыгнуло изъ груди. Но я не двинулась съ мѣста и не разжала рукъ. Я, въ одно и то-же время, обрадовалась своему спасенію и очень хорошо знала, что это радость очень пустая, и что онъ вынырнетъ. Онъ снова показался на поверхности, но уже на значительномъ разстояніи, такъ-какъ лодка не переставала подвигаться. Все это произошло въ одно мгновеніе. "Веревку!" воскликнулъ онъ не своимъ голосомъ. Я слышу этотъ голосъ до сихъ поръ... Я схватила веревку... Я чувствовала, что должна это сдѣлать, ибо, такъ или иначе, онъ спасется. Онъ умѣлъ плавать, и я боялась этого. Но онъ вновь исчезъ въ морской глубинѣ... а я держала веревку въ рукѣ. Опять надъ водою показалось его лицо и снова раздался его крикъ. Я протянула руку, но губы мои лепетали: "умри!.." И онъ исчезъ на вѣки... Я чувствовала, что все кончено, что я погибла, что я преступница. Не знаю, что я тогда думала, но я сама бросилась въ воду. Вѣроятно, я хотѣла спастись отъ своего преступленія, отъ страшнаго зрѣлища этого мертваго лица... О, я знаю, это страшное лицо никогда никогда меня не докинетъ! Вотъ все, что случилось... Вотъ что я сдѣлала... Теперь вы знаете все.
Она умолкла и въ изнеможеніи опустила голову на спинку кресла. Деронда чувствовалъ нѣчто въ родѣ радости: его опасенія были страшнѣе дѣйствительности. Изъ исповѣди Гвендолины видно было, что она долго боролась со своими злыми мыслями. Смерть Грандкорта произошла независимо отъ ея воли. Но все-же внѣшнее проявленіе преступнаго намѣренія не можетъ измѣнить его преступности. Деронда это вполнѣ сознавалъ, но, въ то-же время, былъ убѣжденъ, что Гвендолина сама преувеличивала свою вину и придавала неопредѣленному, минутному желанію значеніе рѣшительнаго поступка. Во всякомъ случаѣ, мучившіе ее укоры совѣсти означали, что ея натура еще способна къ исправленію, и что передъ нею открывается новая жизнь. Въ этомъ отношеніи она рѣзко отличалась отъ обыкновенныхъ преступниковъ, которые только сожалѣютъ о неудачѣ своихъ преступленій. Деронда не могъ произнести ни слова въ утѣшеніе Гвендолинѣ,-- съ цѣлью ослабить ея святое отвращеніе отъ дурныхъ стремленій ея сердца. Онъ чувствовалъ, что ему приходилось-бы только подтвердить ея самоосужденіе, а потому онъ предпочелъ молчать.