-- Ничего не случилось особеннаго. Только міръ для меня сталъ походить на грядку капусты, послѣ ея уборки: все мнѣ казалось голо, мрачно, пустынно. Конечно, это припадокѣ болѣзни, свойственной геніямъ. Или, просто, мнѣ надоѣло быть нравственнымъ среди такой духоты.
-- Ничего другого? значитъ не случилось никакого несчастья?
Гансъ молча покачалъ головой.
-- Я пришелъ, чтобъ поговорить съ тобой о своихъ дѣлахъ,-- продолжалъ Деронда,-- но, если ты будешь скрытничать, то и я не сумѣю быть откровеннымъ съ тобою.
-- У меня нѣтъ никакихъ дѣлъ!-- воскликнулъ Гансъ съ напряженной улыбкой,-- кромѣ дрязгъ съ продавцомъ картинъ. Къ тому-же, если ты желаешь разсказать мнѣ что-нибудь о своихъ дѣлахъ, то это вѣдь будетъ не первый разъ въ жизни и, конечно, не сквитаетъ нашихъ старыхъ счетовъ.
Деронда чувствовалъ, что слова и обращеніе Ганса были слишкомъ искусственны, но, надѣясь, что своей откровенностью онъ возбудитъ и въ немъ искренность, продолжалъ какъ-будто ничего не случилось:
-- Ты смѣялся надъ моимъ таинственнымъ путешествіемъ въ Италію, Гансъ, но цѣль его была очень серьезная, и отъ нея зависѣло счастье всей моей жизни. Я никогда не зналъ своихъ родителей и отправился въ Геную для свиданія съ моей матерью. Оказывается, что отецъ мой умеръ давно, когда я еще былъ ребенкомъ; какъ онъ, такъ и мать моя -- евреи, и мой дѣдъ былъ знаменитый ученый. Многое уже прежде давало мнѣ основаніе предполагать, что я -- еврейскаго происхожденія, и я былъ къ этому на-столько подготовленъ, что, убѣдившись въ этомъ окончательно, только обрадовался.
-- Не ожидай, чтобъ я разинулъ ротъ отъ изумленія,-- произнесъ Гансъ, устремивъ глаза на свои туфли.
-- Тебѣ уже разсказали?
-- Да, мамаша. Ей эту новость передали Мардохей и Мира. Конечно, мы не можемъ такъ радоваться этой неожиданной перемѣнѣ въ твоей жизни, какъ они, но, если ты этому радъ, то въ-концѣ-концовъ и я буду радъ, хотя, право, не знаю, когда этотъ конецъ придетъ.