-- Но, вѣдь, вы вернетесь, да?-- промолвила она дрожащими губами, и слезы незамѣтно потекли по ея щекамъ.
Деронда вскочилъ и отошелъ отъ нея на нѣсколько шаговъ. Гвендолина вытерла глаза и вопросительно взглянула на него.
-- Да; когда-нибудь, если буду живъ, сказалъ Деронда.
Снова наступило молчаніе. Онъ не могъ рѣшиться произнести ни слова, а она, повидимому, обдумывала то, чтособиралась сказать.
-- Что-же вы тамъ будете дѣлать?-- спросила она, наконецъ, нерѣшительнымъ, застѣнчивымъ тономъ.-- Могу-ли и я постигнуть ваши, идеи, или я для этого слишкомъ невѣжественна?
-- Я отправляюсь на востокъ, чтобы ознакомиться съ положеніемъ моего народа въ различныхъ странахъ,-- отвѣтилъ Деронда, охотно распространяясь о томъ, что не касалось истинной причины ихъ предстоявшей разлуки;-- идеи, которой я намѣренъ посвятить свою жизнь, заключается въ политическомъ возрожденіи моего народа, въ созданіи еврейской націи съ такимъ-же политическимъ центромъ, какимъ обладаетъ англійская, хотя англичане также разсѣяны по всему свѣту. Какъ-бы ни были слабы мои усилія, но я, рѣшился исполнить свой долгъ, и, во всякомъ случаѣ, я постараюсь пробудить въ другихъ сочувствіе къ этому движенію.
Долго молчали они послѣ этихъ словъ Деронды. Гвендолинѣ показалось, что міръ передъ нею растетъ и расширается, а она остается посреди него -- попрежнему одинокая, безпомощная. Мысль о возвращенія Деронды съ востока стушевалась при сознаніи, что передъ его возвышенными стремленіями она совершенно исчезала, становилась незамѣтной точкой. Для многихъ людей рано или поздно наступаетъ роковая минута, когда великія, міровыя движенія и общечеловѣческія задачи, до тѣхъ поръ погребенныя въ газетахъ, и въ скучныхъ книгахъ, вдругъ врываются въ ихъ ежедневную жизнь. Когда земля передъ ихъ собственными глазами разверзается для того, чтобы все перевернуть вверхъ дномъ, когда одно поколѣніе возстаетъ противъ другого, братъ на брата, сынъ на отца, когда вся земля заливается кровью, когда міръ превращается въ адъ... Когда убѣленные сѣдинами старцы отправляются розыскивать трупы своихъ павшихъ сыновей, когда иныя прекрасныя дѣвушки забываютъ все и отправляются на поле брани, чтобы, въ качествѣ сестръ милосердія, облегчать страданія своихъ умершихъ братьевъ и друзей... Когда съ трепетомъ видишь проявленіе величія Бога, который, по выраженію псалмопѣвца, "на облакахъ, погоняемыхъ вихремъ" носится для того, чтобы "горы заставить трепетать, цѣлый міръ -- колебаться"...
Нѣчто подобное почувствовала теперь и Гвендолина; она впервые почувствовала присутствіе внѣ ея какой-то таинственной, огромной силы, впервые начала сомнѣваться въ своей власти надъ окружавшимъ ее міромъ. Несмотря на всѣ тяжелыя испытанія, чрезъ которыя она прошла за послѣднее время, она еще сохранила свою дѣтскую увѣренность въ томъ, что все окружавшее ее было создано для нея, и вотъ почему она никогда не ревновала Деронду, считая невозможнымъ, чтобъ онъ принадлежалъ кому-нибудь, кромѣ нея. Но теперь что-то закралось въ ея сердце страшнѣе всякой ревности, что-то таинственное, безплотное, сразу отбросившее ее на задній планъ, и, однако, возбудившее въ ней не злобу, а сознаніе своего собственнаго ничтожества.
Деронда молчалъ, внутренне радуясь отсрочкѣ рокового объясненія, а Гвендолина сидѣла неподвижно, какъ статуя, скрестивъ на груди руки и устремивъ глаза въ пространство.
Наконецъ, она взглянула на Деронду и дрожащимъ голосомъ сказала: