-- У меня есть до тебя очень серіозное, важное дѣло, милая; и пока намъ никто не мѣшаетъ, я попрошу тебя пойдти со мною наверхъ.
Эсѳирь удивилась, что у отца оказалось на душѣ что-то серіозпѣе и важнѣе обычныхъ его утреннихъ занятій.
Она скоро узнала, въ чемъ было дѣло. Недвижная, но въ глубинѣ души взволнованная такъ, какъ еще никогда въ жизни она не волновалась,-- Эсѳирь выслушала исторію матери я изліянія вотчима. Лучи утренняго солнца, падавшіе на книги, сознаніе начинающагося дня, усиливали торжественность гораздо больше, чѣмъ могла бы сдѣлать ночь. Всякая вѣсть, измѣняющая строй жизни нашей, поражаетъ насъ гораздо больше, если она доходитъ до насъ рано утромъ: пережить цѣлый день при новомъ и можетъ быть на вѣки печальномъ освѣщеніи иногда невыносимо тяжело. А вечеромъ близко время отдохновенія.
Лайонъ смотрѣлъ на свой разсказъ, какъ на исповѣдь -- исповѣдь своей презрѣнной слабости, своихъ недостойныхъ заблужденій. Но въ ея глазахъ она представлялась совсѣмъ инымъ: душа внезапно разширилась передъ неожиданнымъ видѣніемъ страсти и борьбы, восторговъ и самоотрѣченій въ участи существъ, до сихъ поръ бывшихъ для нея туманной загадкой. И признаваясь ей, что онъ не былъ ея настоящимъ отцомъ, но только стремился любить ее, какъ отецъ, желалъ быть любимымъ, какъ отецъ,-- странный, истомленный жизнію, несвѣтскій старикъ возбуждалъ въ Эсѳири новую, восторженную симпатію. Можетъ быть это сообщеніе неимѣло бы на нее такого вліянія, еслибъ она не была подготовлена къ извѣстному настроенію двумя послѣдними мѣсяцами отношеній къ Феликсу Гольту, научившему ее сомнѣваться въ непогрѣшимости своего собственнаго знамени и разбудившему въ ней предчувствіе нравственныхъ глубинъ, недоступныхъ поверхностному, легкомысленному взгляду.
Эсѳирь сѣла противъ отца и не двинула даже крѣпко стиснутыми пальцами во все время, пока онъ говорилъ. Но послѣ долгаго изліянія, въ которомъ онъ утратилъ сознаніе всего, кромѣ постепенно вызываемыхъ и возникающихъ воспоминаній,-- онъ помолчалъ немного и потомъ сказалъ робко:
-- Это позднее искупленіе давнишняго проступка, Эсфирь. Я не стараюсь извинить себя, потому что мы должны стараться основать наши привязанности на правдѣ. Несмотря на то...
Эсѳирь встала и передвинулась на стулъ, стоявшій рядомъ съ кресломъ отца и на который онъ обыкновенно складывалъ книги, во время занятій. Ей хотѣлось говорить, но шлюзы, открытыя исповѣдью отца, не могли быть открыты для однихъ только словъ. Она обвила руками шею старика и, громко вскрикнувъ, разразилась рыданіями.
-- Отецъ, отецъ! Прости, что я не довольно любила тебя. Я буду -- буду!
Старикъ дрогнулъ отъ изумленія и радости, усилившихся до боли. Онъ только собирался просить прощенія у нея, а она извиняется передъ нимъ. Въ этотъ моментъ высшаго душевнаго возбужденія, въ умѣ священника мелькнула радостная мысль: -- Вѣрно на нее снизошла благодать: Господь коснулся ея сердца.
Они сидѣли обнявшись и въ молчаніи, пока Эсѳирь изливала избытокъ своего сердца. Когда она. подняла голову, она просидѣла совершенно недвижно минуты съ двѣ, пристально устремивъ глаза на одну точку и вложивъ маленькую ручку въ руку священника. Потомъ подняла на него глаза и сказала: