Лайонъ досталъ и передалъ Эсѳири ящичекъ съ этими драгоцѣнности мы.
-- Возьми ихъ и разсмотри на досугѣ, милая. А чтобы мнѣ опять не впасть въ проступокъ, вслѣдствіе скрытности, я скажу тебѣ, что совершилось въ послѣднее время по поводу этихъ вещей, хоть все совершившееся, въ моемъ представленіи, крайне темно и сбивчиво.
Онъ разсказалъ тогда Эсѳири все, что произошло между нимъ и Христіаномъ. Возможность, на которую указала тревога Лайона -- возможность найдти отца въ живыхъ -- была новымъ потрясеніемъ. Она не могла говорить объ этомъ съ названнымъ отцомъ своимъ, но молча внесла и этотъ фактъ къ архивъ печальныхъ недоразумѣній, неожиданно нависшихъ тучею надъ ея жизнію.
-- Я сильно сомнѣваюсь въ показаніяхъ этого человѣка, заключилъ Лайонъ.-- Признаюсь, его присутствіе и его разсказы кажутся мнѣ мѣдью звѣнящею. Онъ похожъ на человѣка, никогда не знавшаго ничего святаго, живущаго только ради похоти глазъ и суетнаго тщеславія. Онъ намекаетъ на возможность какого-то наслѣдства для тебя и какъ будто хочетъ подорвать всякое довѣріе къ Джермину. Все это можетъ и не имѣть серіознаго основанія. Но по-моему не слѣдуетъ ничего предпринимать, пока нѣтъ другихъ, болѣе опредѣлительныхъ указаній.
-- Конечно нѣтъ, папа, поспѣшила вставить Эсѳирь. Немного прежде, такая загадочная перспектива очень пріятно развлекла бы ея праздную мечту; но теперь, по нѣкоторымъ причинамъ, которыхъ она не могла бы ясно изложить на словахъ,-- она только испугалась и еще болѣе растревожилась.
ГЛАВА XXVII.
Вечеромъ Лайонъ отправился посѣтить нѣкоторыхъ больныхъ прихожанъ, и Эсѳирь, просидѣвшая цѣлый день надъ немногими вещественными воспоминаніями о своихъ родителяхъ, сидѣла одна внизу, въ атмосферѣ, пропитанной ароматами ранняго обѣда, неизбѣжными въ маленькомъ домѣ. Богатые люди, не знающіе такихъ мелочныхъ, вульгарныхъ подробностей, едва ли могутъ представить себѣ ихъ значеніе въ исторіи большинства человѣческихъ существъ, въ которыхъ чуткость нервъ и органовъ не соотвѣтствуетъ внѣшнимъ условіямъ жизни. Эсѳирь такъ страдала отъ этихъ "ароматовъ", что обыкновенно старалась избѣгать ихъ, уходя наверхъ или вовсе изъ дому, но въ этотъ вечеръ они особенно угнетали ее, потому что она была, измучена долго продолжавшимся волненіемъ. Отчего она не выходила на свѣжій воздухъ по обыкновенію? Вечеръ былъ тихій и ясный -- одинъ изъ тѣхъ мягкихъ ноябрскихъ вечеровъ -- такихъ отрадныхъ за городомъ, въ открытомъ полѣ,-- когда солнце золотитъ потемнѣвшую, позасохшую листву молодыхъ дубковъ, и послѣдніе желтые листья вязовъ сыплются дождемъ подъ свѣжимъ, но не суровымъ вѣтеркомъ. Но Эсѳирь сидѣла молча и недвижно на софѣ -- блѣдная, съ раскраснѣвшимися глазами, небрежно отбросивъ назадъ локоны и опершись локтемъ на жесткій волосяной валекъ, къ которому она обыкновенно не могла прикоснуться безъ содроганія. Глаза ея пристально глядѣли на пустую улицу. Вошла Лидди.
-- Миссинька, вы что-то невеселы; если не хотите прогуляться, лучше подите да лягте.
Она никогда, еще не видѣла локоновъ въ такомъ безпорядкѣ, и ей почему-то подумалось, что въ окрестности ходитъ тифъ. Но упрямая миссинька только головой тряхнула.
Эсѳирь ждала -- не вѣроятности -- простой возможности, которая сдѣлала бы кухонный чадъ болѣе сноснымъ. Должно быть черезъ полчаса представилась эта возможность, потому что она измѣнила положеніе, чуть не вскочила съ мѣста, опять сѣла и внимательно прислушалась. Что если