Она встала, чтобы идти назадъ.
-- Стало быть вы не считаете меня дуракомъ? сказалъ Феликсъ громко, вскакивая прямо на ноги и потомъ нагнувшись, чтобы поднять шапку и палку.
-- Вѣроятно вы сами подозрѣваете меня въ тупоуміи?
-- Нѣтъ, но всѣ женщины, если только онѣ не св. Терезы или не Елизаветы фрей,-- обыкновенно считаютъ подобныя вещи безуміемъ, если только онѣ не вычитали чего-нибудь подобнаго въ Библіи.
-- Женщинѣ трудно выбирать что-либо самостоятельное; она совершенно зависитъ отъ случайности, отъ того, что ей выпадетъ на долю. Она должна довольствоваться мелкими побужденіями, мелкими интересами, потому что только мелочи ей сподручны.
-- А развѣ вы считаете испытанія и лишенія лучшей долей? сказалъ Феликсъ, глядя на нее вопросительно.
-- Да, отвѣчала она, вся вспыхнувъ.
Слова эти были полны смысла, совершенно обусловленнаго внутреннимъ сознаніемъ обоихъ. Ничего личнаго, опредѣлительнаго не было сказано. Они молча прошли нѣсколько шаговъ вдоль дороги, по которой пришли; потомъ Феликсъ сказалъ потихоньку:
-- Возьмите мою руку.
Они пошли домой рука объ руку, не говоря ни слова. Феликсъ боролся, какъ только можетъ сильный человѣкъ бороться съ искушеніемъ, заглядывая за него и невѣря его лживымъ обѣщаніямъ. Эсѳирь боролась, какъ борется женщина съ страстнымъ желаніемъ какого-нибудь заявленія выраженія любви и съ досадой на это гнетущее желаніе, которому по всей вѣроятности не суждено осуществиться. Каждый изъ нихъ сознавалъ, что молчитъ, потому что нѣтъ силъ говорить. Такъ они дошли до улицы и очутились въ нѣсколькихъ шагахъ отъ дому.