Слабая сторона, на которую намекнулъ Феликсъ, было его совершенное неумѣнье владѣть собою въ порывѣ гнѣва. Крѣпкое, сильное здоровье, отреченіе отъ всякихъ эгоистическихъ желаній и требованій, постоянное напряженіе мысли на серіозныя цѣли, далеко превышающія будничный уровень, доставили ему прекрасный, ровный нравъ, характеръ, чуждый раздражительности, недоступный прихотямъ или капризамъ. Онъ былъ преисполненъ долготерпѣнія къ неразумной матери своей, "не дававшей ему цѣлыми днями покоя и доводившей волю его до послѣдней степени напряженія". Онъ старался наполнить дни свои такими занятіями, которыя требовали самаго высокаго терпѣнія, которыя вызывали изъ глубины души его ручейки доброты и великодушія, питаемые въ сильныхъ и энергическихъ душахъ глубоко нѣдрящимися родниками мысли и самоотверженія. Такимъ образомъ сила и энергія только помогли быть ему добрымъ и мягкимъ, только совершенно отучили его на тридцать шестомъ году жизни отъ всякихъ малодушныхъ вспышекъ досады. Но страстность натуры, подавленная сознательнымъ самовоспитаніемъ, долгой работой мысли и чувства, иногда пробуждалась, стряхивала иго воли и разсудка и сосредоточивалась въ ярости такой же неукротимой, какою она была въ лѣта его юности. Онъ зналъ за собою эту способность, или, правильнѣе, слабость, и зналъ, что разъ поддавшись ей, онъ не могъ бы за себя поручиться. Люди очень нервные, очень чувствительные, со слабой, нѣжной организаціей, часто испытываютъ такого рода ярость; но она губитъ и разрушаетъ только ихъ самихъ и никого не затрогиватъ. У Феликса была сильная, тяжелая рука: онъ зналъ, что онъ могъ быть опасенъ, и избѣгалъ условій, которыя могли бы довести его до такой крайности, точно также какъ избѣгалъ бы крѣпкихъ напитковъ, еслибъ сознавалъ за собою расположеніе къ невоздержности.
День назначенія кандидатовъ всегда ознаменовывался болѣе или менѣе успѣшными продѣлками, или, говоря болѣе парламентскимъ слогомъ, военными стратагемами со стороны искусныхъ агентовъ. И Джонсонъ не могъ не воздать себѣ внутренно хвалу, не воскурить себѣ немножко ѳиміамъ, сознавая за собою все болѣе и болѣе распространяющуюся извѣстность и расчитывая современемъ сдѣлаться такимъ же популярнымъ, какъ самъ великій Путти. Выслушивать похвалы избирающей наивности и простоты, получать за это деньги, не особенно безпокоясь о томъ, добьется ли простодушіе до своей конечной цѣли,-- можетъ быть дать нѣкоторымъ избраннымъ личностямъ родъ самодовольства признаніемъ ихъ превосходства надъ ихъ болѣе тревожными, болѣе неспокойными собратьями,-- все это стоитъ поставить въ одну категорію съ удовольствіемъ пользоваться истиной исключительно и видѣть другихъ утопающими, тогда какъ сами вы сухи и стоите высоко,-- удовольствіемъ, которое кажется почитается исключительно привилегіей Лукреція и лорда Бекона.
Одною изъ удачнѣйшихъ сдѣлокъ Джонсона было слѣдующее: Сиротъ, ненавистный арендаторъ спрокстонскихъ копей, въ полной увѣренности, что углекопы и другіе чернорабочіе, подчиненные ему,-- безпрекословно послѣдуютъ его приказаніямъ,-- досталъ нѣсколько телѣгъ, чтобы отправить въ Дуффильдъ грузъ безгласныхъ энтузіастовъ для поддержки Гарстина; энтузіастъ, оплачиваемый завѣдомымъ участіемъ Гаретина въ спрокстонскихъ копяхъ,-- не долженъ былъ много стоить относительно угощенія. Капиталиста считали заслуживающимъ почета ужъ и потому, что онъ причина, обусловливающая существованіе рабочаго класса. Но Сиротъ недостаточно обдумалъ то, что причина, которую нужно пояснить путемъ доказательствъ и аргументаціи, не можетъ быть предметомъ страстнаго, задушевнаго, искренняго увлеченія углекоповъ: видимый поводъ пива дѣйствуетъ на нихъ гораздо сильнѣе. И еслибъ даже въ нихъ была какая-нибудь привязанность къ отдаленному Гарстину, ненависть къ черезъ-чуръ непосредственному, черезъ-чуръ близкому Сироту была бы все-таки болѣе сильнымъ, преобладающмъ мотивомъ. И потому расчетъ Джонсона, сдѣланный заблаговременно съ Чебомъ, замѣчательнымъ трактирщикомъ, оказался болѣе вѣрнымъ. Оба они щедро угощали народъ отъ имени Тренсома. Но окончаніи выборовъ, Джонсону очень можетъ быть придется поболтать съ Путти объ этой удачной продѣлкѣ, и Джонсонъ навѣрное выростетъ въ мнѣніи своего знаменитаго собрата.
Рукоплесканія и крики, толкотня и давка, хохотъ и свистъ, тяжелые удары мелкими метательными орудіями и легкіе удары мелкими шутками, всего этого было достаточно много на сторонѣ Тренсома, чтобы уравновѣсить подобныя же проявленія въ пользу Гарстина. И неумѣстное присутствіе Сиротта было очень скоро устранено ловко устроенной западней, выгнавшей его со сцены дѣйствія совсѣмъ разбитымъ и хромымъ.
Чебъ никогда еще до этого не чувствовалъ такъ живо, такъ ясно, что подвигъ былъ въ уровень съ его способностями, и вмѣстѣ съ тѣмъ ясный, дивный свѣтъ, въ которомъ предстанетъ его добродѣтель, когда на выборахъ окажется, что онъ подалъ голосъ, какъ ему предписывалъ долгъ, только за одного Гарстина,-- вполнѣ успокоивалъ его совѣсть.
Феликсъ Гольтъ былъ единственной личностью, изъ присутствовавшихъ при нелѣпой комедіи, знавшею съ самаго начала исторію продѣлки съ спрокстонами. Онъ зналъ, что Чебъ продолжалъ подчинять желающихъ и что обѣщаніе Гарольда Тренсома по этому поводу ровно ни къ чему не привело. Глядя на шумную толпу, онъ убѣждался, что весь планъ былъ приведенъ въ исполненіе совершенно неизмѣнно, какъ будто бы онъ не произносилъ ни слова противъ. Ему хотѣлось вѣрить, что Тренсомъ желалъ сдержать данное слово и не съ умѣлъ, что весьма немудрено при его понятіяхъ объ успѣхѣ. Желчь противъ кандидата невольно складывалась въ презрительное сожалѣніе: Феликсъ безпощадно презиралъ людей, рискующихъ честью изъ-за мірскихъ, преходящихъ выгодъ и правъ. Негодованіе его, за неимѣніемъ нищи, скоро разсѣялось. Но когда онъ увидѣлъ Джонсона расхаживающимъ взадъ и впередъ и нашептывающимъ что-то Джермину, онъ почувствовалъ, какъ въ немъ снова закипѣла досада, и спрыгнулъ съ телѣги, на которую-было взобрался, чтобы не видѣть человѣка, возмутившаго его до глубины души еще при первой встрѣчѣ въ Спрокстонѣ. Черезъ-чуръ досадно, невыносимо было видѣть этотъ румяный, круглый образчикъ благоденствія,-- видѣть, какое вліяніе имѣло на толпу его пошлое лицемѣріе, подкупленное чужими деньгами,-- и знать, что такая нелѣпая, глупая недобросовѣстность вздувала знамена реформы и либерализма и посягала на вѣсы правосудія для бѣднаго, неимущаго класса. Крики и давка все еще продолжались, когда Феликсъ, съ толстой падкой въ рукѣ, проложилъ себѣ путь черезъ толпу и прошелъ по дуфильдскимъ улицамъ до зеленѣющаго предмѣстья, гдѣ рядъ домиковъ плотно обступилъ небольшой общій выгонъ. Тутъ онъ походилъ по свѣжему, чистому воздуху, съѣлъ запасенный хлѣбъ и яблоки, говорилъ себѣ, что выражать порывисто и неудержимо негодованіе на зло, которое можно искоренить только съ теченіемъ времени,-- было бы крайне вредно, пагубно, какъ для общественныхъ видовъ, такъ и для собственныхъ его личныхъ интересовъ; онъ видѣлъ это такъ несомнѣнно и ясно, что мысль казалась почти предчувствіемъ.
"Не тратить понапрасну энергіи, прилагать силу только въ крайней надобности, дѣлать маленькія дѣла, попадающіяся подъ руку, не дожидаясь возможныхъ шансовъ героизма, но всегда быть готовымъ и на геройскій подвигъ, въ случаѣ надобности" -- таковы были правила, которыя онъ безпрестанно повторялъ себѣ. Развѣ не напрасною тратою времени и силъ было бы нападать и стараться уничтожить негодяя, шарлатанящаго закономъ? Послѣ этого разсужденія Феликсъ успокоился настолько, что рѣшился возвратиться въ городъ, намѣреваясь впрочемъ не отказать себѣ въ удовольствіи высказать нѣсколько язвительныхъ словъ, если, представится удобный, случай. Удары -- тѣ же сарказмы, только въ глупой, грубой саормѣ: остроуміе и колкость -- форма силы, оставляющая члены въ покоѣ.
Толпы какъ на бывало. Подниманіе рукъ въ пользу Дебарри и Тренсома и собираніе голосовъ за Гарстина покончили дѣло этого дня. Но въ улицахъ, гдѣ были воздвигнуты эстрады, и около большихъ гостинницъ было еще нѣсколько группъ и отдѣльныхъ прохожихъ. Люди въ безукоризненныхъ сюртукахъ, въ блестящихъ шляпахъ, дожидались, съ большимъ или меньшимъ нетерпѣніемъ, многознаменательнаго обѣда или въ Коронѣ, гостинницѣ Дебарри, или въ Трехъ Черепахъ, гостинницѣ Гарстина, или въ Лисицѣ и Собакахъ, считавшейся тренсомовской. Скромные обыватели, уже успѣвшіе отобѣдать, виднѣлись у нѣкоторыхъ дверей; люди въ очень невзрачныхъ сюртукахъ и въ разнообразныхъ головныхъ уборахъ, обитатели Дуфильда, по большей части безгласные, бродили взадъ и впередъ въ пасмурномъ молчаніи, или прислушивались къ какому-нибудь растрепанному малому въ фланелевой рубашкѣ безъ шляпы и съ взъерошенной рыжей головой, настаивавшему на политическихъ вопросахъ гораздо съ большимъ рвеніемъ, чѣмъ оказалось таковаго въ джентльменахъ, говорившихъ съ эстрадъ; а другіе обступили шотландца, продававшаго разныя мелочи, иностранный выговоръ котораго какъ будто служилъ ручательствомъ честности и правдивости, которыхъ недоставало сплошь и рядомъ кореннымъ англичанамъ въ ихъ ежедневныхъ и будничныхъ сдѣлкахъ. Нѣсколько невзрачныхъ курильщиковъ трубокъ и изящныхъ курильщиковъ сигаръ расхаживали по улицамъ въ-одиночку и молча. Но большинство изъ тѣхъ, которые принимали рьяное участіе въ выборахъ, исчезло, и кокарды ужъ больше не пестрили густую толпу подобно цвѣтамъ посреди травы. Мостовая была усѣяна обрывками, остатками различныхъ веществъ, служившихъ для метанія во время самаго разгара выборовъ и теперь сплюснутыхъ, раздавленныхъ тяжелыми ногами. Дѣятели умаялись, и шумъ и движеніе и явственно раздававшіеся отдѣльные голоса показались Феликсу молчаніемъ и тишиной послѣ гвалта, которымъ были полны площади и улицы, когда онъ ихъ оставилъ.
Группа вокругъ оратора въ фланелевой рубашкѣ кучилась на углу переулка, и самъ ораторъ возвышался головой и плечами надъ слушателями, не потому чтобы онъ былъ высокъ, а потому что стоялъ на камнѣ. На противоположномъ углу переулка помѣщалась большая гостинница Лисицъ и Собакъ, и эта часть города считалась самой либеральной. Феликса привлекла эта. группа; ему понравился ораторъ, обнаженные руки котораго были на славу мускулисты, хотя съ лица онъ смахивалъ ни человѣка, живущаго въ жару горнилъ. Онъ опирался о темный камень, возвышившійся позади его, и блѣдный оттѣнокъ его рубашки и лица рѣзко выступалъ на темномъ фонѣ. Голосъ у него былъ высокій и несильный, но Феликсъ сразу призналъ плавность и снаровку опытнаго проповѣдника или чтеца.
-- Это софизмъ всѣхъ монополистовъ, говорилъ онъ. Мы знаемъ, что такое монополисты: люди, желающіе забрать торговлю въ свои руки подъ предлогомъ доставленія публикѣ лучшихъ товаровъ, лучшихъ предметовъ. Мы знаемъ, къ чему это ведетъ: въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ бѣднякъ не въ силахъ купить щепотки соли, хотя соли на бѣломъ свѣтѣ столько, что съ избыткомъ хватило бы на каждаго. Лотъ какого рода пользу приносятъ монополисты публикѣ. Точно также поступаютъ люди, которые убѣждаютъ насъ не вмѣшиваться въ политику: они будутъ управлять нами, а какъ -- до этого намъ нѣтъ дѣла. Мы должны стоять при своемъ дѣлѣ и кромѣ его ничего не знать; мы люди темные, намъ некогда изучать великіе вопросы. Но я имъ скажу на это вотъ что; величайшій вопросъ въ свѣтѣ то, какимъ образомъ дать каждому человѣку долю въ томъ, что происходитъ въ жизни...