-- Мы всегда будемъ думать самое лучшее другъ о другѣ, сказалъ онъ, опираясь локтемъ на спинку софы и глядя на нее со спокойной грустью.-- Такой минуты мнѣ не доведется пережить вторично. Это мое посвященіе въ рыцарство. Вѣдь это всегда сопровождалось большой церемоніей.
Онъ улыбался ей, но она сидѣла, кусая нижнюю губу и крѣпко сжимая свои руки. Ей хотѣлось быть достойной того, что она чтила въ Феликсѣ, но неизбѣжное отреченіе было слишкомъ тяжело. Она видѣла себя въ будущемъ одинокой и покинутой всѣми. Очаровательная веселость исчезла съ лица, и тѣмъ болѣе трогательна казалась печаль на этомъ дѣтски-грустномъ личикѣ.
-- Скажите мнѣ, что бы вы... началъ было Феликсъ, подвинувшись къ ней ближе; но въ слѣдующую же минуту онъ всталъ, подошелъ къ столу, взялъ фуражку и пріостановился противъ нея.
-- Прощайте, сказалъ онъ очень тихо, не смѣя протянуть ей руку. Эсѳирь, не отвѣчая ни слова, подала ему руку. Онъ слегка пожалъ ее и тотчасъ же вышелъ вонъ.
Она слышала, какъ за нимъ затворилась дверь, и почувствовала себя глубоко несчастливой. Она горько заплакала. Еслибъ она могла выдти за Феликса, она была бы хорошей женщиной. Она не была увѣрена въ томъ, что безъ него съумѣетъ навсегда остаться хорошей.
Феликсъ упрекалъ себя дорогой. Лучше было бы вовсе не говорить, чѣмъ говорить такимъ образомъ. Но главнымъ побужденіемъ его было желаніе доказать Эсѳири, что онъ высоко цѣнитъ ея чувства. Онъ не могъ не замѣтить, какимъ значеніемъ онъ пользовался въ глазахъ ея; и онъ былъ слишкомъ прямой и чистосердечный человѣкъ, чтобы принимать на себя личину смиренія, которая не привела бы его ни къ чему лучшему. Напротивъ: такія личины, такія комедіи сплошь и рядомъ превращаютъ жизнь въ печальную драму. Феликсу хотѣлось сказать Эсѳири, что ея любовь была ему дорога, какъ бываютъ дороги любимые умершіе люди. Онъ чувствовалъ, что имъ не слѣдовало жениться -- что они только погубятъ другъ друга. Но ему хотѣлось вмѣстѣ съ тѣмъ убѣдить ее, что разлука съ нею будетъ для него тяжелымъ лишеніемъ. И въ этомъ сказалось его великодушіе. Несмотря на то что какое-то необъяснимое, таинственное совпаденіе впечатлѣній и обстоятельствъ заставило его проговориться, онъ сильно сомнѣвался въ благоразуміи сказаннаго. Феликсъ чувствовалъ къ Эсѳири то нѣжное, искреннее состраданіе, которое мощный солдатъ, привыкшій къ утомительнымъ походамъ и къ тяжкимъ лишеніямъ, чувствуетъ къ своему младшему брату -- молоденькому, непривычному рекруту, которому и амуниція кажется тяжелой не по силамъ.
ГЛАВА XXXIII.
Феликсъ не могъ пойдти домой тотчасъ послѣ разлуки съ Эсѳирью. Онъ вышелъ изъ города, обошелъ его почти кругомъ, заглянувъ въ поля, полныя декабрской тишины, и потомъ возвратился большой дорогой прямо на площадь, думая, что лучше все-таки посмотрѣть на людскую суету, чѣмъ прислушиваться къ внутреннимъ своимъ голосамъ; ему хотѣлось узнать, на чемъ остановилось дѣло.
Было около половины втораго, и Феликсъ замѣтилъ, что въ улицахъ толпа опять выросла до угрожающихъ размѣровъ. Онъ пробрался съ большимъ трудомъ до палатокъ, но тутъ его такъ окружили, что отступленіе оказалось невозможнымъ, и онъ пошелъ куда его заставляли идти, хотя его ростъ и сила значительно превышали общій уровень толпы, въ которой было однако много вооруженныхъ чернорабочихъ, отлично владѣвшихъ кирками. Должно быть все самое бѣдное и оборванное населеніе Треби было тамъ, но Феликсъ, толкаемый все дальше впередъ и впередъ, различалъ въ толпѣ многихъ изъ сельскихъ обитателей и немалое количество людей съ тѣмъ смѣлымъ, забубеннымъ видомъ, который почти всегда характеризуетъ фабричныхъ.
Но пока не было еще замѣтно никакихъ опредѣлительно злорадныхъ намѣреній. Несомнѣнно было только то, что большинство толпы было возбуждено виномъ и что на ихъ дѣятельность можно было настолько же расчитывать, сколько на дѣятельность свиней и быковъ, еслибъ ихъ можно было включить въ толпу, оглушить крикомъ и окончательно сбить съ толку пинками. Смутные, оглушающіе крики, мѣстами случайныя схватки, градъ кулачныхъ ударовъ какъ будто усиливались съ каждой минутой. Констэбли, случайно попавшіе въ толпу, были совершенно безсильны; и если надъ головами виднѣлся офиціальный жезлъ, онъ двигался совершенно непроизвольно, также чуждый вліянію управляющей руки, какъ баканъ въ волнахъ. Безъ сомнѣнія не было недостатка въ ударахъ и ушибахъ, но учесть всѣ пораженія и поврежденія на такомъ пространствѣ и въ такой суматохѣ не было никакой возможности.