Но еслибъ не было дурно и преступно опровергать законныя притязанія, отчего бы ему такъ было совѣстно и непріятно отнимать у этого притязанія силу, завладѣвъ единственными существующими доказательствами? Досадно, смертельно досадно было бы отказаться отъ наказанія Джермина. Но если даже онъ заставлялъ себя останавливаться на томъ, что ему казалось самымъ лучшимъ исходомъ, его ужасала необходимость сообщества, стачки съ Джерминомъ; его устрашала необходимость тайнаго, коварнаго уничтоженія справедливой, законной претензіи. Еслибъ онъ только зналъ, кто былъ этотъ предполагаемый наслѣдникъ, онъ бы сразу увидѣлъ, что ему можно предпринять, не унижая ни своего достоинства, ни чести. Но Джерминъ былъ слишкомъ хитеръ, чтобы сообщить это Гарольду. Онъ даже тщательно употреблялъ постоянно мѣстоименія мужескаго рода. И онъ думалъ, что кромѣ его никто не можетъ сообщить Гарольду никакого объяснительнаго свѣденія. Онъ отправился домой, твердо увѣренный въ томъ, что между этимъ свиданіемъ и слѣдующимъ, которое состоится между ними, Гарольдъ будетъ предоставленъ внутренней борьбѣ, основанной исключительно на свѣденіи, доставленномъ имъ. И онъ нисколько не сомнѣвался въ томъ, что результатъ окажется именно таковъ, какого онъ желалъ. Гарольдъ не дуракъ: онъ многое въ жизни любитъ больше и ставитъ выше безразсудной мести.
И дѣйствительно, написавъ въ Лондонъ объ отсрочкѣ иска, Гарольдъ провелъ нѣсколько часовъ въ этой внутренней борьбѣ, обусловленной, обставленной почти также, какъ предполагалъ Джерминъ. Онъ носился съ нею всюду, и пѣшкомъ, и верхомъ, и она стояла передъ нимъ неотступно большую половину ночи. Натура у него была не такая, чтобы предаваться внутренней борьбѣ. И онъ никогда до этого не зналъ, что такое недоумѣніе и нерѣшимость. Это непривычное состояніе ума такъ тяготило и мучило его, онъ такъ нетерпѣливо возставалъ противъ гнета обстоятельствъ, изъ-подъ котораго его не могли выручить ни живой характеръ, ни обычная рѣшительность,-- что это вдесятеро усиливало его ненависть къ Джермину, бывшему причиной и источникомъ всего этого. И такимъ образомъ, желаніе избѣгнуть всякаго риска утраты имѣнія росло съ минуты на минуту и доросло наконецъ до того, что наряду съ нимъ всѣ угрызенія совѣсти оказывались ничтожными, а, вмѣстѣ съ тѣмъ, невозможность войдти въ какую-нибудь сдѣлку съ Джерминомъ казалась все болѣе и болѣе непреодолимой.
Но мы видѣли, что адвокатъ былъ слишкомъ самоувѣренъ, самонадѣянъ въ своихъ расчетахъ, и пока Гарольдъ кипятился и возмущался необходимостью подчиниться Джермину, на пути къ нему было другое новое, независимое свѣденіе. Вѣстникомъ былъ Христіанъ, который, обсудивъ, по крайнему своему разумѣнію, всѣ вѣроятности и всѣ обстоятельства дѣла, пришелъ къ заключенію, что самымъ выгоднымъ покупателемъ его личныхъ свѣденій и доказательствъ относительно Байклифа и дочери его былъ Гарольдъ Тренсомъ, или, правильнѣе, его карманъ. Онъ боялся Джермина, сильно не довѣрялъ ему, и думалъ обезпечить себя вполнѣ, передавъ личные свои интересы на попеченіе Гарольда Тренсоыа, и предпочиталъ всему на свѣтѣ возможность оставить край съ суммой, которая обезпечила бы ему существованіе.
Когда черезъ три утра послѣ свиданія съ Джерминомъ Доминикъ отворилъ дверь Гарольдова кабинета и доложилъ о приходѣ м. Христіана, курьера м. Филиппа Дебарри и своего неаполитанскаго знакомаго, пришедшаго но дѣлу крайне нужному, Гарольду немедленно подумалось, что это дѣло имѣло какое-нибудь отношеніе къ такъ называемымъ политическимъ дѣламъ, въ связи съ которыми въ понятіяхъ его было неразрывно имя Дебарри, хотя казалось страннымъ со стороны слуги требованіе личнаго свиданія. Онъ однако согласился, ожидая впрочемъ скорѣе непріятное, чѣмъ что-либо иное.
Христіанъ предсталъ предъ нимъ съ безукоризненной осанкой подчиненнаго, не унижающагося раболѣпно, но почтительно признающаго безспорное превосходство. м. Дебарри, любившій имѣть около себя людей, какъ можно менѣе похожихъ на слугъ, высоко цѣнилъ вѣжливаго, ловкаго, неторопливаго Христіана, и былъ бы крайне изумленъ дерзкой самоувѣренностью, въ которую тотъ облачался передъ людьми ничтожными въ общественномъ отношеніи, какъ напримѣръ Лайонъ. Христіанъ обладалъ вполнѣ тѣмъ сортомъ ума, который называется "знаніемъ свѣта",-- тоесть онъ зналъ прейсъ-курантъ большинства вещей.
Сознавая, что на него будутъ смотрѣть только какъ на посланнаго, онъ остановился у двери со шляпой въ рукѣ и сказалъ съ почтительной развязностью:
-- Васъ вѣроятно удивитъ, сэръ, что я пришелъ съ вами переговорить отъ самого себя и по собственному своему дѣлу, и я, дѣйствительно, низачто не рѣшился бы на этотъ шагъ, еслибъ мое дѣло не имѣло очень важнаго значенія для васъ, болѣе чѣмъ для кого другаго.
-- Вы стало-быть не отъ м. Дебарри? спросилъ Гарольдъ не безъ удивленія.
-- Нѣтъ, сэръ. Мое дѣло тайна, и должно оставаться тайной.
-- Вамъ вѣроятно нужно что-нибудь отъ меня? сказалъ Гарольдъ недовѣрчиво, не видя основанія довѣрять человѣку въ положеніи Христіана.