Лайонъ слушалъ съ тихими вздохами, потомъ принялся утѣшать ее, говоря, что онъ самъ сходитъ въ Ломфордъ при первой возможности и до тѣхъ поръ не успокоится, пока не сдѣлаетъ всего что можно для Феликса.
Въ одномъ только отношеніи жалобы м-ссъ Гольтъ сошлись съ собственными его предчувствіями и онъ нашелъ въ нихъ подтвержденіе: либеральная диссентерская партія въ Треби была сильно нерасположена къ Феликсу. Никто изъ наблюдавшихъ его поведеніе изъ оконъ не находилъ ничего, чѣмъ бы можно было его извинить, и собственный его отчетъ о побужденіяхъ, сдѣланный имъ при первомъ допросѣ, былъ принитъ съ сильнымъ недовѣріемъ; еслибъ не въ его привычкахъ было всегда считать себя умнѣе другихъ, онъ бы никогда не затѣялъ такого безумнаго дѣла. Онъ выдавалъ себя за нѣчто необыкновенное и злословилъ почтенныхъ торговцевъ. Онъ пріостановилъ выгодное производство снадобій, и вотъ результатъ, какого и ожидать слѣдовало. Онъ довелъ мать до нищеты, себя до позора, и изъ-за чего все это? Онъ собственно для "дѣла" ровно ничего не сдѣлалъ; еслибъ онъ ратовалъ за дѣло церкви или либеральной партіи -- дѣло иное, послѣдствія были бы осязательныя и поучительныя.
Еслибъ Феликсъ ратовалъ за церковную подать или пострадалъ въ какой-нибудь борьбѣ, въ которой онъ явно сталъ бы на сторону дисента и либерализма, въ его пользу непремѣнно составилась бы золотая, серебряная и мѣдная подписка. Объ немъ кричали бы на всѣхъ перекресткахъ, и имя его развѣвалось бы на знаменахъ отъ Дорчестера до Ньюкастля. Но въ томъ, что постигло Феликса, ровно не было ничего назидательнаго. Требіанскій мятежъ, "какъ вы его ни вертите," какъ говорилъ Мускатъ, ровно ничего не принесъ либерализму, и то, что Лайонъ приводилъ въ оправданіе Феликса Гольта, только еще больше подтверждало, что защита Феликса была обвиненіемъ его партіи. Все дѣло, говорилъ Нутвудъ, было темно и неисповѣдимо. Сопоставленіе имени кандидата, за котораго подали голоса всѣ члены церкви побогаче,-- съ поощреніемъ пьянства, мятежа и грабежа -- подало поводъ къ злоязычію враговъ; а едва ли можно зажать врагамъ ротъ ходатайствомъ за неразумнаго, безразсуднаго молодаго человѣка, вмѣшательство котораго испортило дѣло, вмѣсто того чтобы его поправить. М. Лайону было изъявлено опасеніе, чтобы человѣческія пристрастія не ослѣпили его къ интересамъ правды. Въ этомъ отношеніи опасность угрожала чисто Божьему дѣлу.
Душа маленькаго священника была разбита; онъ самъ живо чувствовалъ и видѣлъ усложненіе частныхъ вопросовъ въ этомъ дѣлѣ и сильно страдалъ при мысли о торжествѣ горіевъ, доказывавшихъ, что кромѣ нападенія на Семь Звѣздъ, слывшихъ вигской гостинницей, всѣ убытки были понесены торіями. Онъ сильно заботился о своихъ убѣжденіяхъ и желалъ, чтобы факты, событія говорили о нихъ наглядными и всѣмъ понятными картинами. Энтузіасмъ свѣта неспособны возбудить коментаріи въ мелкихъ, неброскихъ буквахъ, которыя одни могли бы сказать всю истину; а наглядныя картины приключеній Феликса обусловливались именно такими неброскими внутренними побужденіями: еслибъ онъ былъ мученикомъ, никакая партія не изъявила бы на него претензій. Однако священникъ, какъ мы видѣли нашелъ въ своей христіанской вѣрѣ побудительную причину еще больше примкнуть къ тому, за котораго не стояла большая партія. Сердце у этого маленькаго человѣчка было геройское: онъ не былъ изъ тѣхъ либераловъ, которые малодушно дезертируютъ, подъ предлогомъ тревоги за "дѣло" либерализма. Онъ думалъ, что кромѣ его самого, объ отвращеніи Феликса къ спаиванію и возбужденію спрокстонцевъ могли бы еще засвидѣтельствовать Джерминъ, Джонсонъ и Гарольдъ Тренсомъ. Хотя у него было самое сбивчивое представленіе о томъ, что можно было бы сдѣлать и чѣмъ могло бы кончиться это дѣло, онъ остановился мыслію на возможности побудить Тренсома къ какому-нибудь благопріятному свидѣтельству въ пользу Феликса, если не къ полному его оправданію; но онъ не смѣлъ предпринять ни одного шага, не посовѣтовавшись съ Феликсомъ, который едва ли согласится принять всякую помощь безразлично.
Это послѣднее ожиданіе осуществилось. Лайонъ возвратился къ Эсѳири, положивъ цѣлый день на поѣздку въ Ломфордъ и обратно,-- и возвратился значительно успокоенный: онъ наконецъ выяснилъ себѣ окончательный взглядъ на дѣло, которому пришлось волей-неволей подчиниться до поры до времени. Феликсъ Гольтъ объявилъ, что онъ не хочетъ отъ Гарольда Тренсома никакой помощи, кромѣ той, которую можетъ оказать всякій честный, добросовѣстный свидѣтель. Нее, что можно было для него сдѣлать, было совершенно просто и ясно. Онъ дастъ передъ судомъ самый коротенькій, несложный отчетъ и не станетъ прибѣгать ни къ какимъ судейскимъ уловкамъ. Онъ согласился принять услуги одного почтеннаго ломфирдскаго адвоката, который предложилъ ему вести его дѣло безъ всякаго возмездія. Дѣло совершенно просто и ясно, говорилъ Феликсъ. Единственные свидѣтели, явившіеся къ суду, могли только показать, что онъ старался направить толпу вдоль Парковой улицы и что, вопреки его стараніямъ, она двинулась къ Большимъ Треби.
-- Такъ стало-быть онъ не такъ убитъ и разстроенъ, какъ ты думалъ, папа? спросила Эсѳирь.
-- Нѣтъ, дитя; только разумѣется, онъ очень блѣденъ и похудѣлъ. Онъ говоритъ, что его только тревожитъ бѣдный Токеръ и мать; а что впрочемъ у него на сердцѣ совсѣмъ легко. Мы много говорили о томъ, какъ это отзовется на его матери, о превратности судьбы, о томъ, что даже самое правое дѣло ведетъ къ дурнымъ послѣдствіямъ, если мы имѣемъ въ виду только нашу коротенькую жизнь, а не руководствуемся болѣе широкими, вѣчными, не эгоистичными видами.
-- А обо мнѣ, папа, онъ ничего не сказалъ? спросила Эсѳирь слегка дрожа, но не имѣя силъ побороть эгоизмъ.
-- Да, онъ спросилъ, здорова ли ты, и просилъ передать тебѣ поклонъ. Впрочемъ онъ просилъ меня сказать тебѣ еще кое-что, что относится должно быть къ вашему разговору во время моего отсутствія. "Скажите ей, какой бы приговоръ ни произнесли надо мною, онъ не можетъ измѣнить моихъ намѣреній. Невѣстой моей всегда будетъ бѣдность, проповѣдь, и обученіе моимъ занятіемъ". Онъ засмѣялся при этомъ, вѣроятно припомнивъ какую-нибудь твою шутку.
Лайона, глядѣлъ на Эсѳирь улыбаясь, но она была недостаточно близко отъ него, чтобы можно было разсмотрѣть выраженіе ея лица. Все-таки онъ разсмотрѣлъ на столько, что замѣтилъ въ ней скорѣе грусть, чѣмъ улыбку. Красота у нея была не дѣтская, и когда въ глазахъ ея угасали искры остроумія, насмѣшливости и тщеславія и смѣнялись глубокимъ взглядомъ сосредоточенной скорби, васъ поразила бы глубина выраженія, неожиданно глянувшая изъ-подъ улыбокъ. Это выразительное, измѣняющееся лицо было живымъ олицетвореніемъ ея впечатлительной разнообразной натуры, въ которой борьба была неизбѣжна и мудрено было бы рѣшить, на какой сторонѣ останется побѣда.