Она начала смотрѣть на все, что было между нею и Феликсомъ, какъ на нѣчто не похороненное, но бальзамированное и хранящееся, какъ дорогое, священное воспоминаніе, въ особомъ святилищѣ. Полное сосредоточеніе мысли на немъ, безпрестанное повтореніе мысленно того, что произошло между ними, только способствовало усиленію этого впечатлѣнія. Она жила съ нимъ въ прошедшемъ, но въ будущемъ казалась совершенно заключенной, замкнутой отъ него. Онъ былъ какимъ-то вѣяніемъ, вліяніемъ надъ ея жизнію, почти частью ея; иногда ей казалось, какъ будто онъ принадлежалъ къ высшей, торжественной, небесной сферѣ, внося въ ея самодовольную мелочность сознаніе и предчувствіе болѣе широкой жизни.
Но только не теперь -- пока тревога еще такъ нова, горе еще такъ свѣжо, потому что горе было ея горемъ, а не горемъ Феликса Гольта. Можетъ быть вслѣдствіе его несомнѣнной власти надъ нею, она никакъ не могла думать объ немъ съ состраданіемъ, онъ все казался ей слишкомъ сильнымъ и величественнымъ для состраданія: онъ не нуждался ни въ чемъ. Ему чуждо было несчастіе и бѣдствіе, потому что онъ добровольно обрекъ себя на жизнь, полную испытаній и лишеній. Лучшая доля женской любви состоитъ въ поклоненіи, въ обожаніи, но тяжело ей быть отвергнутой съ драгоцѣннымъ мѵромъ и съ длинными косами, которыя готовы были упасть и освѣжить усталыя ноги.
Пока все это таилось и зрѣло въ сердцѣ Эсѳири, январьскіе дни начинали проходить съ своимъ обычнымъ зимнимъ однообразіемъ, нарушаемымъ развѣ только веселыми пирами торжествующихъ торіевъ и тревогой диссентеровъ, вслѣдствіе упрямства ихъ священника. Онъ говорилъ о Феликсѣ Гольтѣ на проповѣдяхъ, молился о немъ за вечернимъ богослуженіемъ, называя его по имени, а не "молодымъ измаильтяниномъ, котораго желательно было бы возвратить изъ беззаконной жизни въ пустыни и ввести въ одно стадо съ сынами Іуды и Веніамина" -- приличный перифразисъ, придуманный и предложенный братомъ Кемпомъ. Бѣдная м-ссъ Гольтъ ощущала въ скорби своей гордое самодовольство, потому что не будучи членомъ церкви, она теперь сдѣлалась предметомъ конгрегаціонныхъ замѣчаній и пастырскихъ намековъ. Считая себя безупречной добродѣтелью, рельефно выдающейся на темномъ фонѣ скорби, она находила награду и успокоеніе во вниманіи, которое мысленно возводила въ признаніе своихъ достоинствъ. Но болѣе вліятельные слушатели были того мнѣнія, что въ человѣкѣ, у котораго въ распоряженіи было такое множество длинныхъ сентенцій, какъ у Лайона, столько скобокъ и различныхъ многословныхъ вставокъ, постоянное употребленіе простонароднаго требіанскаго имени въ обращеніи къ Всемогущему, было положительнымъ оскорбленіемъ. Въ какомъ-нибудь безграмотномъ веслеянскомъ проповѣдникѣ такія вещи были бы еще извинительны, но отъ индепендентовъ требуется нѣкотораго стиля, нѣкоторой системы въ молитвѣ, такъ-какъ они считаются наиболѣе образованными дѣятелями въ рядахъ диссентерства. Лайонъ находилъ такія воззрѣнія глубоко ошибочными и на слѣдующее же утро объявилъ Эсѳири свое намѣреніе твердо и настойчиво оспаривать ихъ, доказать, что все, что можетъ быть благословляемо свыше, не можетъ быть пошлымъ и недостойнымъ, когда нить его мыслей вдругъ неожиданно приняла совершенно иное направленіе, вслѣдствіе обстоятельства, побудившаго его самаго и Эсѳирь просидѣть нѣсколько моментовъ въ безмолвномъ и недоумѣвающемъ созерцаніи другъ друга.
Обстоятельствомъ этимъ было письмо, принесенное съ нарочнымъ изъ Дуфильда; тяжелое письмо, адресованное къ Эсѳири, на дѣловой лицъ и вовсе не похожее на письма обыкновенной ея корреспонденціи. Содержаніе письма было еще болѣе поразительно, чѣмъ его внѣшность. Оно начиналось:
"М. Г.,-- при семъ прилагаемъ вамъ коротенькое извлеченіе, дошедшее до нашего свѣденія, о томъ, что право наслѣдниковъ Эдуарда Байклифа на возвратное владѣніе имѣніемъ, проданное въ 1729 году Джономъ Тренсомомъ, въ настоящее время переходитъ къ вамъ, какъ къ единственной и законной наслѣдницѣ Мориса Христіана Байклифя. Мы увѣрены въ успѣхѣ этой претензіи, которая доставитъ вамъ, по введеніи васъ во владѣніе, отъ пяти до шести тысячъ въ годъ".
На этомъ мѣстѣ Эсѳирь, читавшая громко, уронила письмо вмѣстѣ съ рукою на колѣни и съ замираніемъ сердца посмотрѣла на отца, который тоже смотрѣлъ на нее молча -- и такъ прошло двѣ или три минуты. На обоихъ напалъ какой-то страхъ, хотя мысли, передавшія это впечатлѣніе словомъ, у каждаго были совершенно различны.
Лайонъ заговорилъ первый.
-- Такъ вотъ на что намекалъ человѣкъ, называющій себя Христіаномъ. Я не повѣрилъ ему, однако онъ должно быть говорилъ правду.
-- Но, сказала Эсѳирь, воображеніе которой, разумѣется, остановилось на тѣхъ условіяхъ богатства, которыя она могла оцѣнить лучше другихъ,-- это значитъ, что Тренсомовъ выгонятъ изъ Тренсомъ-Корта и что жить тамъ буду я -- Это кажется мнѣ совершенной невозможностью.
-- Ахъ, дитя, я право ничего не знаю. Я совершенный невѣжда въ такихъ вещахъ, и мысль о мірскомъ величіи для тебя -- скорѣй вселяетъ въ меня ужасъ, чѣмъ радость. Однако, необходимо взвѣсить все, не глядя на это событіе, какъ на простую случайность, но какъ на новое проявленіе Промысла. Пойдемъ ко мнѣ въ кабинетъ и тамъ докончимъ письмо.