Способъ, какимъ свѣденіе, къ которому Эсѳирь была также мало приготовлена, какъ еслибы оно свалилось съ неба, было доставлено efi помимо старыхъ адвокатовъ Байклифовъ, Бата и Каулея, въ сущности былъ весьма простъ и естественъ. Тайнымъ двигателемъ, этого кажущагося чуда былъ Джонсонъ, который одновременно написалъ патрону своему, Джермину, что ему угрожаетъ искъ путемъ суда, а къ Эсѳири отправилъ это письмо, не желая никакой другой фирмѣ уступить ту долю барыша, которая казалась ему вполнѣ обезпеченной преслѣдованіемъ претензій Эсѳири Байклифъ.
Звѣзда Джермина очевидно закатывалась, и Джонсонъ не ощущалъ особенной скорби. Кромѣ нѣкоторыхъ непріятныхъ объясненій по поводу его личнаго участія въ сдѣлкахъ несовсѣмъ чистыхъ, Джонсонъ не видѣлъ для себя ничего угрожающаго въ будущемъ. Ему не угрожало разореніе, какъ Джермину: онъ не былъ птицей высшаго полета, а только маленькимъ лазуномъ, жизнь котораго обезпечена вполнѣ, пока только крылья и лапы не утратили способности цѣпляться. А между тѣмъ представлялась возможность поживиться насчетъ Байклифовъ, причемъ немалымъ удовольствіемъ было еще то обстоятельство, что это дѣло было орѣшкомъ, который Джерминъ намѣревался припрятать про свои зубы, и наконецъ то, что оно послужитъ поводомъ къ весьма непріятному изумленію м. Гольта Тренсома, обращеніе котораго съ почтеннымъ агентомъ не могло не оставить въ немъ весьма болѣзненнаго воспоминанія.
Подъ стимуломъ мелкихъ и разнообразныхъ побужденій, подобныхъ этимъ, на бѣломъ свѣтѣ дѣлается многое множество дѣлъ изящно одѣтыми и въ 1833 году начисто выбритыми людьми, имена которыхъ красуются на благотворительныхъ спискахъ и которымъ и въ умъ не приходитъ, что эти дѣла ихъ граничили съ подлостью. Джонсонъ точно также мало былъ исключеніемъ на этомъ свѣтѣ, какъ и его двойной подбородокъ.
Никакая система религіозная или политическая не допускала до сихъ поръ возможности равенства всѣхъ людей передъ добродѣтелью, или даже хоть бы того, чтобы всѣ платящіе подать съ 80-ф.-домовъ приносили честь своимъ сословіямъ.
ГЛАВА XXXVIII.
Перспектива, открывшаяся передъ Эсѳирью послѣ письма адвоката, произвела на нее впечатлѣніе совершенно отличное отъ того, какимъ оно представлялось ей неразъ въ мечтахъ о неожиданномъ повышеніи въ званіи и въ богатствѣ. Въ мечтахъ она не представляла себѣ средствъ и путей, какими могло совершиться такое измѣненіе; даже самое измѣненіе казалось ей возможнымъ только въ сферѣ личной ея утопіи, которая, подобно другимъ утопіямъ, была богата всякими восхитительными результатами, независимо отъ процесса осуществленія; но мысль ея останавливалась обыкновенно на внѣшнихъ преимуществахъ богатства и знатности, на которыя у нея было особенно тонкое пониманіе. Она живо представляла себѣ коверъ въ своей каретѣ, ощущала запахъ розъ въ коридорѣ, мягкіе ковры подъ своими хорошенькими ножками, она видѣла себя встающей съ мягкаго кресла въ хрустальныхъ панеляхъ длинной гостиной, гдѣ тропическія растенія и портреты красавицъ все-таки оставляли за ней превосходство прелести. Она ходила по гладкимъ какъ мраморъ дорожкамъ сада своего и по мягкому, глубокому дерну луговъ. Она видѣла вокругъ себя служанокъ, полныхъ почтительнаго обожанія, такъ-какъ красота въ ней будетъ всегда уравновѣшиваться привѣтливостью и добротой; она видѣла, какъ нѣсколько безукоризненныхъ джентльменовъ разомъ явилось просить ея руки: -- одного изъ нихъ, соединявшаго древность рода съ длинными темными рѣсницами и съ самыми изящными талантами, она предпочитала втайнѣ, хотя гордость препятствовала ей сознаться въ этомъ. Все видѣнное ею во время пребыванія въ аристократическомъ домѣ, гдѣ она жила въ гувернанткахъ, доставило ей достаточно матеріала для подобныхъ грезъ, и никто, не одаренный, подобно Эсѳири, сильной врожденной симпатіей и чуткостью къ подобнымъ вещамъ и не страдавшій въ то же время отъ постояннаго присутствія противоположныхъ условій, не можетъ понять, какъ сильно могутъ завладѣвать молодымъ тщеславнымъ воображеніемъ такіе второстепенные атрибуты званія и богатства.
Казалось, что все мелькавшее въ ея грезахъ -- за исключеніемъ жениховъ -- могло осуществиться въ Тренсомъ-Кортѣ, но теперь, когда фантазія сдѣлалась дѣйствительностью и невозможное оказывалось возможнымъ, Эсѳирь нашла, что равновѣсіе ея вниманія пошатнулось: теперь, когда знатность и богатство перестали быть одной утопіей, она почувствовала себя нерѣшительной и недоумѣвающей передъ средствами достиженія этого богатства и знатности. Ея неопытности странная исторія проданнаго наслѣдства -- послѣднее представительство знатнаго рода въ лицѣ стараго Томаса Тренсома, продавца объявленій, и больше всего разореніе и устраненіе теперешнихъ владѣтелей,-- все это вмѣстѣ представлялось картиной, на которую она не могла смотрѣть иначе, какъ сквозь призму унизительнаго разоренія, которымъ обусловливалось ея личное обогащеніе. А Эсѳирь даже въ былыя времена ничѣмъ невозмутимаго эгоизма не была способна на что-либо злое, невеликодушное; и живое представленіе, сохранившееся въ ея памяти о Гарольдѣ Тренсомѣ и его маленькомъ сынѣ, смахивающемъ на цыганенка, придавали особенную дополнительную рельефность мысли о томъ, что имъ придется уйдти изъ дому, какъ только она въ него вступитъ. О старшей представительницѣ Тренсомовъ она имѣла самое темное понятіе, и потому та, разумѣется, оставалась на заднемъ планѣ ея симпатіи.
Она сидѣла съ отцомъ, скрестивъ руки, какъ будто прислушиваясь къ какому-нибудь торжественному оракулу. У Эсѳири и въ мысляхъ не было отказываться отъ богатства; она была совершенно неспособной въ эти моменты сосредоточить свои смутныя представленія и чувства на какомъ-нибудь опредѣленномъ планѣ дѣйствія, да, кажется, и не было никакой особенной надобности дѣйствовать особенно поспѣшно. Она только сознавала какой-то странный не то ужасъ, не то благоговѣніе передъ этой неожиданной перемѣной судьбы, и это преобладающее ощущеніе совершенно устраняло всякую мысль объ отказѣ и даже всякую возможность радоваться. Первый отецъ ея, какъ ей было извѣстно, умеръ въ тюрьмѣ подъ гнетомъ неудачъ, добиваясь этого же самаго наслѣдства, и смутное сознаніе Немезиды какъ будто освѣщало это наслѣдство и примиряло съ его кажущимся произволомъ.
Феликсъ Гольтъ былъ постоянно у нея на умѣ: что бы онъ сказалъ -- было мысленнымъ коментаріемъ, постоянно вертѣвшимся у нея въ головѣ, и слова, которыя она по большей части придавала ему -- потому что она драматизировала подъ вдохновеніемъ горечи и печали -- были слѣдующаго рода: "Видно, вамъ суждено быть богатой, быть аристократкой. Я всегда видѣлъ, что нашимъ участямъ суждено распасться далеко одна отъ другой. Вы не созданы для бѣдности или для какого-нибудь труднаго дѣла. Но припомните, что я говорилъ вамъ о призракахъ будущаго, смотрите внимательнѣе, пристальнѣе, куда васъ ведетъ судьба".
Отецъ не говорилъ ни слова, пока они не кончили письма и разсужденій о всей исторіи и о всѣхъ доказательствахъ, какія только представлялись имъ. Онъ принялся за это съ своей обычной проницательной дѣятельностью, но онъ такъ привыкъ къ безличному отношенію къ фактамъ, что даже въ эти исключительные моменты сказалась привычка полувѣка, и онъ иногда какъ будто смѣшивалъ вопросъ о наслѣдствѣ Эсѳири съ какимъ-то эпизодомъ изъ древней исторіи, и только моментами какія-нибудь подробности возвращали его къ болѣзненному, глубокому сознанію того, что огромная перемѣна должна совершиться въ жизни этой, близкой и дорогой для него дѣвушки. Наконецъ, онъ погрузился въ полное, безусловное молчаніе, и на нѣкоторое время Эсѳирь ничего не сдѣлала съ своей стороны, чтобы нарушить его. Онъ сидѣлъ, нагнувъ голову, скрестивъ руки съ ея руками, и погрузился въ молитву и размышленія. Онъ не высказывалъ какихъ-нибудь положительныхъ прошеній, но душа его перебирала и переработывала факты подъ руководствомъ, способнымъ освѣтить ихъ надлежащимъ свѣтомъ и дать ему необходимыя указанія. Онъ старался очистить чувства свои, душу свою отъ всякой эгоистичной свѣтской ржи -- стремленіе, составляющее безконечную молитву, всегда непремѣнно добивающуюся отвѣта своей безконечной настойчивостью.