Богъ знаетъ какъ долго они просидѣли бы такимъ образомъ, еслибъ не явилась неизбѣжная и вѣчно печальная Лидди напомнить имъ объ обѣдѣ.
-- Сейчасъ, Лидди, мы идемъ, сказала Эсѳирь, и потомъ, прежде чѣмъ встать, прибавила:
-- Нѣтъ ли у тебя чего сказать мнѣ, папа? Сознаніе торжественности и страха все росло въ Эсѳири. Самая сильная, напряженная дѣятельность была уже не въ мечтахъ, гдѣ она усгроивала все по-своему: она теперь фактически вращалась въ сферѣ полной силъ.
-- Нѣтъ, милая, я скажу тебѣ только, что ты должна строго блюсти, чтобы душа твоя не упала подъ гнетомъ новыхъ и сложныхъ обязанностей и не низвела тебя на путь легкій для плоти, но опасный и пагубный для духа.
-- Да вѣдь ты всегда будешь жить со мной, папа?-- Эсѳирь говорила въ сильномъ порывѣ отчасти нѣжности, отчасти необходимости ухватиться за какую-нибудь нравственную поддержку. Не успѣла она выговорить этихъ словъ, какъ вдругъ они вызвали передъ ней видѣніе, показавшее ей съ быстротою молніи несовмѣстность прошедшаго, обусловливавшаго упованія и привязанности ея жизни съ новой предстоящей ей судьбой Маленькій, смѣшной старый священникъ, съ единственной роскошью воскресной вечерней трубки, раскуриваемой у кухоннаго очага, перенесенный въ сферу роскоши и величія или нѣтъ: отецъ ея со всѣмъ величіемъ пережитой скорби и долгой трудной борьбы, забывающій, отрекающійся отъ своего призванія и пошло избирающій существованіе, несвойственное, неприличное для него -- Эсѳирь вся вспыхнула въ волненіи отъ этой мысли, отъ этого представленія и его обратнаго истолкованія, на которое она была бы совершенно неспособна мѣсяцевъ пять тому назадъ. Вопросъ, обращенный къ отцу, показался ей насмѣшкой; ей стало стыдно. Онъ отвѣчалъ ей потихоньку:
-- Не затрогивай пока этой струны, дитя мое, я хочу пріучить себя смотрѣть на твою участь сообразно съ требованіями и видами Промысла; оставимъ пока этотъ вопросъ; поищемъ успокоенія въ обычныхъ ежедневныхъ обязанностяхъ нашихъ.
На слѣдующее утро не было сказано ничего больше. Лайонъ занялся сочиненіемъ проповѣди, потому что недѣля шла къ концу. А Эсѳирь отправилась по ученицамъ. М-ссъ Гольтъ пришла къ нимъ по приглашенію съ маленькимъ Джобомъ раздѣлить съ ними обѣдъ изъ жаренаго мяса; и послѣ долгихъ разглагольствованій, названныхъ священникомъ "безполезными", она было-вышла изъ дому и сейчасъ же поспѣшно возвратилась сообщить м. Лайону и Эсѳири, удивлявшимся странному, оглушающему грохоту по мостовой,-- что передъ Мальтусовымъ подворьемъ остановилась карета съ такими "отличными ливреями" и что въ каретѣ сидитъ господинъ съ дамой. Дайонъ и Эсѳирь посмотрѣли другъ на друга и оба подумали одно и то же.
-- Если это не м. Тренсомъ или кто-нибудь подобный ему, вставила м-ссъ Гольтъ,-- помяните моего сына и скажите, что его мать ничего не смыслитъ въ житейскихъ дѣлахъ. Но пускай Феликсъ говоритъ, что хочетъ, изъ-за этихъ разговоровъ, да потому, что онъ всегда все хотѣлъ дѣлать по-своему, онъ теперь сидитъ въ тюрьмѣ и будетъ сосланъ не-вѣсть куда. А вѣдь какъ подумаешь, что эти знатные господа могли бы выручить его, еслибъ хотѣли; и каково это, имѣя короля въ странѣ и всѣ тексты въ Притчахъ о милости королевской и о Соломонѣ и Лайонъ поднялъ руку съ умоляющимъ видомъ, и м-ссъ Гольтъ отошла отъ дверей пріемной въ уголъ кухни, такъ какъ выходную дверь загородилъ Доминикъ, спрашивавшій, дома ли мистеръ и миссъ Лайонъ и могутъ ли они принять м-ссъ Тренсомъ и м. Гарольда Тренсома? Пока Доминикъ шелъ обратно къ каретѣ, м-ссъ Гольтъ успѣла пробраться съ своимъ крошечнымъ спутникомъ къ Захару, церковному сторожу, замѣтивъ мимоходомъ Лидди, что она еще не потеряла сознанія и что не такая она женщина, чтобы оставаться тамъ, гдѣ она можетъ быть лишней, на что Лидди, разойдясь съ ней въ самомъ основаніи вопроса, отвѣчала ей, что прекрасно, что она сознаетъ себя тщетою и прахомъ -- молча распространяя примѣненіе этого замѣчанія къ м-ссъ Тренсомъ, когда она увидѣла высокую леди въ дорогихъ мѣхахъ и съ длиннымъ бархатнымъ шлейфомъ и съ такимъ красивымъ господиномъ позади, густые волнистые волосы котораго, сверкающіе перстни на рукахъ, смуглое лицо и вообще свѣтская развязность напомнили скорбной Лидди Ирода и Понтія Пилата.
Гарольдъ Тренсомъ, привѣтливо раскланявшись съ Эсѳирью, представилъ мать свою, орлиный взглядъ которой какъ будто пронзилъ ее насквозь. М-ссъ Тренсомъ почти не замѣтила. Дайона, не изъ напускной надменности, но чисто изъ личной умственной неспособности обращать на него должное вниманіе -- какъ человѣкъ, не знающій естественной исторіи, не можетъ видѣть въ водяномъ полипѣ ничего кромѣ двигающейся травинки, конечно вовсе непригодной за столомъ. Но Гарольдъ замѣтилъ, что мать его была пріятно поражена Эсѳирью, которая въ самомъ дѣлѣ въ этотъ день была удивительно авантажна. Она вовсе не была сконфужена и во все время сохраняла спокойное достоинство; но предварительныя свѣденія и размышленія о возможномъ разореніи этихъ Тренсомовъ придали ея пріемамъ особенную мягкость и прелесть.
Гарольдъ былъ очень вѣжливъ съ священникомъ, вставляя время отъ времени слово, чтобы дать ему почувствовать, что онъ играетъ важную роль въ важномъ дѣлѣ, вызвавшемъ этотъ неожиданный визитъ; всѣ четыре составляли группу, сидя неподалеку одинъ отъ другаго возлѣ окна; м-ссъ Тренсомъ съ Эсѳирью помѣщались на софѣ.