Можетъ быть самая страшная, самая ужасная иронія человѣческой доли заключается въ глубокой правдѣ, выходящей изъ устъ, не имѣющихъ никакихъ правъ произносить ее.
-- Я этого никогда не скажу ему! крикнула м-ссъ Тренсомъ, вскакивая и вся трепеща страстью, какъ-будто вновь помолодившею ее. Руки, крѣпко стиснутыя, повисли внизъ, глаза и губы утратили безпомощное выраженіе горечи и скорби и вдругъ воодушевились и вскинулись энергіей.-- Вы высчитали всѣ жертвы, принесенныя мнѣ: онѣ у васъ всѣ на счету, какъ видно, и это необходимо; иначе многихъ изъ нихъ никто бы не подозрѣвалъ и не замѣтилъ. Но вы приносили эти жертвы, когда онѣ казались вамъ пріятными, когда вы говорили мнѣ, что онѣ составляли ваше счастье, когда вы говорили, что я уступаю, что я приношу жертву, я оказываю милость.
Джерминъ тоже всталъ и сложилъ руки на спинкѣ стула. Онъ видимо поблѣднѣлъ, но какъ будто собирался говорить.
-- Молчите! сказала м-ссъ Тренсомъ рѣшительно.-- ни слова больше. Вы довольно сказали; теперь буду говорить я. Я тоже приносила жертвы, но уже тогда, когда онѣ мнѣ не могли дать никакого счастья, когда я увидѣла, что я дѣйствительно сдѣлала вамъ много уступокъ,-- когда я увидѣла, что ваша нѣжность превратилась въ расчетъ,-- когда я увидѣла, что вы заботитесь только о себѣ, а меня ни въ грошъ не ставите. Я выслушала ваши объясненія о вашихъ обязанностяхъ, о вашей репутаціи, о привязанности къ намъ одной добродѣтельной молодой особы. Я все вынесла; я закрыла глаза; я лучше готова была бы умереть, чѣмъ дѣлать сцены человѣку, котораго и любила и упрекнуть его въ лицо за превращеніе моей любви въ выгодную сдѣлку -- Голосъ м-ссъ Тренсомъ слегка дрожалъ при этихъ послѣднихъ словахъ, и она съ минуту помолчала; но когда она снова заговорила, казалось, будто дрожаніе въ голосѣ замерзло въ колючую, ледяную сосульку.-- Я думаю, мнѣ кажется, что еслибъ любовникъ выкралъ деньги изъ кармана, у женщины не хватило бы духа говорить объ этомъ, сознаваться въ этомъ. Я не говорю, чтобы я не боялась васъ: я всегда васъ боялась, а теперь вижу, что этотъ страхъ былъ не безъ основанія.
-- М-ссъ Тренсомъ, сказалъ Джерминъ, побѣлѣвъ до самыхъ губъ,-- не прибавляйте ничего больше. Я беру назадъ все, что было оскорбительнаго въ моихъ словахъ.
-- Вы ничего не можете взять назадъ. Развѣ можно извиняться трусостью?... И я заставила васъ кривить совѣстью? запятнала вашу непорочность, вашу чистоту?... Я думаю, что даже у демоновъ больше честности -- что и они не такъ безстыдны во взаимныхъ отношеніяхъ. Я не промѣняла бы жалкой, несчастной доли женщины на долю мужскую теперь, когда вижу, какъ жалокъ, какъ низокъ можетъ быть мужчина. Нужно быть мужчиной, во-первыхъ, чтобы сказать женщинѣ, что ея любовь обязала, поработила ее вамъ до конца жизни, а во-вторыхъ -- потребовать отъ нея расплаты за прошлое разрывомъ послѣднихъ нитей между нею и ея сыномъ!....
-- Я ничего не требую, сказалъ Джерминъ сурово. Онъ начиналъ находить это невыносимымъ. Простая, животная сила мужчины начала возмущаться въ немъ. Ему почти хотѣлось придушить эту женщину.
-- Нѣтъ: вы требуете -- вамъ непремѣнно хочется этого. Я все это время не выходила изъ-подъ страха. Съ тѣхъ поръ какъ Гарольдъ вернулся домой, я не сплю по ночамъ. Мнѣ все казалось, что ваши отношенія непремѣнно дойдутъ до чего-нибудь страшнаго -- пожалуй до убійства. Я вполнѣ сознавала весь ужасъ того, что онъ не знаетъ всей правды. И можетъ быть я дошла бы наконецъ собственнымъ своимъ побужденіемъ до того, что сказала бы ему все и сдѣлала бы его такимъ несчастнымъ, какъ я сама,-- только чтобы спасти васъ....
Опять голосъ слегка дрогнулъ, какъ-будто женственной нѣжностью и состраданіемъ. Но она сейчасъ же продолжала дальше:
-- Но теперь -- послѣ того, что вы сказали,-- я ему никогда ничего не скажу! Разоряйтесь -- или нѣтъ, придумайте что-нибудь еще болѣе позорное, чтобы спасти себя. Я согрѣшила, и грѣхъ мой признается на судѣ вдвое тяжелѣе, вдвое непростительнѣе, потому что я согрѣшила изъ-за такого человѣка, какъ вы.