И, почти непосредственно за этими словами, м-ссъ Тренсомъ вышла изъ комнаты. Обитая дверь затвориласъ за ней безшумно, и Джерминъ остался одинъ.
Онъ постоялъ нѣсколько минутъ молча и неподвижно. Люди въ моменты запальчиваго упрека, особенно когда негодованіе вызывается въ нихъ личными ихъ побужденіями, никогда не бываютъ настолько правы, чтобы лицо, на которомъ обрушивается ихъ гнѣвъ, не нашло возможности протестовать противъ какой-нибудь неосновательности или несправедливости ихъ вспышки.
Еслибъ Джерминъ былъ способенъ сознавать, что онъ вполнѣ заслужилъ эту кару, онъ не произнесъ бы словъ, накликавшихъ ее ему на голову. Мужчины не проникаются раскаяніемъ и сердечнымъ сокрушеніемъ противъ самихъ себя, когда судьба исполасываетъ имъ спину плетью до рубцовъ; они, напротивъ, проникаются злобою на судьбу и ропщутъ на плеть. Когда м-ссъ Тренсомъ исчезла за дверью, Джерминъ подумалъ только, что она злая женщина и не хочетъ дѣлать по немъ. И его поддерживало, подзадоривало въ этомъ стремленіи оправдаться внутреннее повтореніе того, что онъ уже высказалъ ей самой: что Гарольду непремѣнно слѣдовало узнать всю правду. Онъ не принялъ въ расчетъ (да и возможно ли было ему имѣть это въ виду?) раздраженія и омерзенія, вызваннаго, возбужденнаго его дерзкимъ желаніемъ разыграть роль праваго и невиннаго. Человѣкъ, укравшій дароносицу и испугавшійся преслѣдованія суда, можетъ чувствовать родъ раскаянія, которое побудитъ его побѣжать обратно въ темную церковь и положить дароносицу на прежнее мѣсто; но если, поступая такимъ образомъ, онъ шепнетъ на исповѣди, что его побудило къ этому внезапное сознаніе святости чужой собственности вообще и дароносицы въ особенности, едва ли охотнѣе извинятъ его. И въ самомъ дѣлѣ, иногда понятно, отчего святые предпочитаютъ свѣчи словамъ, особенно отъ тѣхъ молельщиковъ, у которыхъ есть пушокъ на рыльцѣ. Нѣкоторая доза честности и благородства внушила бы Джермину сознаніе, что онъ утратилъ безвозвратно основаніе, которое могло бы дать ему возможность отстаивать свои права; и мало того: подсказала бы ему, что мщеніе м-ссъ Тренсомъ наложило бы на него позорное клеймо и только вывело бы наружу старый грѣхъ. Въ адскихъ сферахъ есть тоже своего рода геройство, заключающееся въ томъ, что собратья грѣшники тѣснѣе сближаются въ огненномъ вихрѣ и никогда не укоряютъ другъ друга. Но всѣ эти вещи, очень явственныя и рельефныя, когда ихъ рисуютъ намъ на широкой канвѣ поэтическаго разсказа, становятся смутными и темными даже для образованныхъ джентльменовъ, когда ихъ самообожанію угрожаютъ какія-нибудь фактическія невзгоды. Обыкновенно въ подобныхъ случаяхъ они настолько сохраняютъ способность обсуждать и сравнивать обстоятельства, чтобы проникнуться убѣжденіемъ, что ихъ собственное дѣло существенно разнится отъ всѣхъ другихъ подобныхъ дѣлъ, и что потому они должны быть изъяты отъ всякаго нареканія.
Такъ было съ Матью Джерминомъ. Въ немъ было такое множество условій болѣе рельефныхъ и затрогивавшихъ его живѣе за сердце, что впечатлѣніе его словъ, производимое на м-ссъ Тренсомъ, совершенно стушевывалось передъ ними. Онъ спрашивалъ себя съ чувствомъ, болѣе или менѣе всѣмъ намъ свойственнымъ,-- не былъ ли неумѣстенъ, преувеличенъ избытокъ чувствительности къ фактамъ, которые его самого вовсе не затрогивали. Она отнеслась къ нему эгоистично, неразсудливо. Ей слѣдовало бы сдѣлать все чего онъ не то что требовалъ, но только высказалъ въ мягкой и вопросительной формѣ. Но самымъ яснымъ и непріятнымъ результатомъ свиданія было то, что м-ссъ Тренсомъ вовсе не намѣрена исполнять это законное и справедливое его желаніе.
Когда онъ наконецъ двинулся съ мѣста, чтобы взять шляпу, въ сосѣдней залѣ раздался сильный шумъ; дверь маленькой гостиной распахнулась настежъ, и на порогѣ показался старый Тренсомъ, разыгрывавшій роль лошади для маленькаго Гарри, который подгонялъ его криками и хлыстикомъ, а по ихъ пятамъ бѣжалъ съ лаемъ Моро. Лицо стараго Тренсома сіяло восторгомъ, но когда онъ увидѣлъ Джермина въ комнатѣ, онъ пріостановился, какъ-будто не зная, можно ли войдти. Большая часть его мыслей были только спутанными нитями прошедшаго. Адвокатъ выступилъ впередъ, чтобы пожать ему руку съ должной вѣжливостью, но старикъ сказалъ съ блуждающимъ взглядомъ и нерѣшительнымъ голосомъ:
-- М. Джерминъ?... Но отчего... отчего... гдѣ же м-ссъ Тренсомъ?
Джерминъ улыбнулся и прошелъ мимо этой группы; а маленькій Гарря, пользуясь удобнымъ случаемъ, ударилъ гостя хлыстомъ по фалдѣ.
ГЛАВА XLIII
Эсѳирь послѣ того утра, въ которое у нея сорвался намекъ на Феликса Гольта, считала уже невозможнымъ переговорить о немъ съ Гарольдомъ, какъ-было ей хотѣлось прежде, чтобы посовѣтоваться съ нимъ насчетъ всѣхъ шансовъ исхода его суда. Она была теперь увѣрена въ томъ, что ей трудно, если несовсѣмъ невозможно было бы говорить объ этомъ совершенно спокойно, а ей не многимъ очень сложнымъ причинамъ не хотѣлось выказывать своихъ настоящихъ чувствъ передъ Гарольдомъ. Въ ней громко говорили и звучали нетолько всѣ фибры женственной гордости и сдержанности, странной, непонятной застѣнчивости передъ этимъ человѣкомъ, который, будучи старше и опытнѣе, относился къ ней вмѣстѣ съ тѣмъ съ почтительнымъ обожаніемъ; въ ней говорило еще другое чувство, еще больше раззадориваемое настоящимъ положеніемъ дѣлъ, хотя она не видѣла въ немъ ровно ничего низкаго, но только нѣчто обрекавшее ее на мелочность, ничтожество, сравнительно съ умомъ, который она привыкла чтить и уважать. Она очень хорошо знала, что въ глазахъ Гарольда Тренсома Феликсъ Гольтъ былъ однимъ изъ тѣхъ ничтожныхъ простолюдиновъ, которые могутъ проявить себя только въ какой-нибудь публичной дѣятельности. Она инстинктивно понимала, что сознаніе сословій и званій имѣетъ свои антипатіи, соотвѣтствующія антипатіямъ, обусловливаемымъ расой и цвѣтомъ; и она помнила собственныя свои впечатлѣнія слишкомъ живо, для того чтобы не предвидѣть, какъ поразило бы Гарольда Тренсома, еслибъ онъ заподозрилъ какія-нибудь интимныя, сочувственныя отношенія между ею и этимъ молодымъ человѣкомъ, который, разумѣется, въ его глазахъ былъ только болѣе смышленымъ, болѣе развитымъ членомъ ремесленнаго сословія. "И немудрено, говорила себѣ Эсѳирь въ реакціи новой, лучшей гордости,-- вѣдь онъ совсѣмъ его не знаетъ и не имѣетъ возможности убѣдиться въ его превосходствѣ"'. Я въ этихъ колебаніяхъ она не разъ доходила до того, что несмотря на всѣ внѣшнія преимущества Гарольда, онъ казался ей во многомъ ниже, пошлѣе Феликса. У Феликса были идеи и побужденія, которыхъ, какъ ей казалось, Гарольду никогда не понять. Она главнымъ образомъ основывала это на томъ, что въ присутствіи Гарольда Тренсома она никогда не чувствовала себя ниже, слабѣе его; мало того, были даже случаи, въ которыхъ она даже чувствовала поползновеніе къ презрѣнію, къ насмѣшкѣ, не злой, но къ легкой, шутливой насмѣшкѣ; тогда какъ при Феликсѣ она всегда сознавала зависимость и иногда считала возможнымъ заразиться его вдохновеніемъ. Въ его большихъ, серіозныхъ, честныхъ сѣрыхъ глазахъ любовь казалась чѣмъ-то принадлежащимъ къ сферамъ высшаго энтузіасма въ жизни, который можетъ быть теперь станетъ для нея навсегда недоступнымъ.
И вмѣстѣ съ тѣмъ ее щемило за сердце при одной мысли о томъ, что Гарольдъ можетъ заподозрить то, что съ его точки зрѣнія могло бы показаться униженіемъ, паденіемъ ея вкуса и изящества. Ее не могли не тѣшить безпрерывныя доказательства, что всѣ считаютъ ее вполнѣ достойной высокаго положенія. Она не могла не наслаждаться возможностью повторить, пережить въ дѣйствительности то, что прежде было только мечтою, и мечтой далеко не полной, стало-быть не такой заманчивой, такъ-какъ она не могла имѣть въ виду все болѣе и болѣе восторженныхъ ухаживаній Гарольда. Все, что раньше въ его обращеніи могло бы показаться неумѣстнымъ, оскорбительнымъ, сдѣлалось теперь лестнымъ, благодаря интимности, съ каждымъ днемъ возросгавшей. Мы очень часто видимъ и сознаемъ, какъ уходитъ, ускользаетъ отъ насъ возможность лучшей, благороднѣйшей жизни, и все-таки даемъ ей уйдти, ускользнуть, движимые настояніемъ насущной необходимости. И совершенно неосновательно думаютъ тѣ, которые ставятъ женскую любовь выше подобныхъ искушеній.