Ни одного слова не было сказано въ теченіе нѣсколькихъ минутъ, пока наконецъ Эсѳирь приподнялась, утерла слезы и движеніемъ, казавшимся шутливымъ, хотя на лицѣ ея не было улыбки, прижала платокъ свой къ лицу отца. Потомъ, когда она положила руку свою ему на руку, онъ сказалъ торжественно:
-- Сердечная привязанность -- великій и таинственный даръ, Эсѳирь, въ которомъ сказывается предвкушеніе небесной любви даже въ самыя тяжелыя минуты душевнаго страданія. Я говорю не слегка, ни на основаніи собственнаго своего опыта. И странно, что только въ агоніи разлуки мы способны оцѣнить и познать всю глубину любви.
Такимъ образомъ разговоръ кончился безъ всякихъ распросовъ Лайона насчетъ того, къ какому окончательному соглашенію съ Тренсомами пришла Эсѳирь.
Послѣ этого разговора, доказавшаго ему, что все касавшееся до Феликса затрогивало Эсѳирь ближе, чѣмъ онъ предполагалъ, священнику не хотѣлось вызывать образовъ будущаго, столь несходнаго съ понятіями и стремленіями Феликса. Да и сама Эсѳирь была бы неспособна отвѣчать на подобные вопросы. Рядъ недѣль, вмѣсто того чтобы привести ее ближе къ разъясненію и рѣшенію, только вызвалъ въ ней полное разочарованіе въ томъ строѣ жизни, который теперь сталъ дѣйствительностью, но долго плѣнялъ ея воображеніе всею мечтательною прелестью произвольнаго устройства. Воображаемый домъ ея не былъ такъ пустъ и неоживленъ, какъ Тренсонъ-Кортъ; воображаемое богатство не обусловливалось обстоятельствами, которыхъ она не знала, не умѣла устранить. Сама она въ своихъ мечтахъ никогда не была тѣмъ, чѣмъ теперь сдѣлалась -- женщиной съ тревожнымъ, недоумѣвающимъ сердцемъ. Первый порывъ женской преданности, первое высокое стремленіе въ жизни разсѣялось какъ восторженная мечта, но оставила по себѣ глубокія раны. ЕЙ было больно и горько, что самыя лучшія чувства ея, самыя дорогія упованія влекли ее къ самымъ тяжелымъ условіямъ жизни, а что всѣ пріятныя, легкія условія клонились къ тому, что было бы смертью, уничтоженіемъ высшихъ стремленій и стало-быть нравственнымъ паденіемъ. Съ ея характеристикѣ могло бы послужить то, что она вовсе не допускала сдѣлки, которая доставила бы ей большую часть состоянія и вмѣстѣ съ тѣмъ удовлетворила бы ея симпатіи, предоставивъ Тренсомамъ пользованіе ихъ старымъ домомъ. Жизнь ея въ этой семьѣ поставила ихъ интересы на первый планъ въ ея воображеніи; ухаживанія Гарольда дѣйствовали на нее постояннымъ непосредственнымъ вліяніемъ, взявшимъ верхъ надъ всѣми неопредѣленными планами; а одинокое владѣніе богатствомъ, съ которымъ она за предѣлами утопіи не съумѣла бы справиться, казалось вовсе непривлекательнымъ, какъ предложеніе какого-нибудь высокаго сана въ совершенно неизвѣстной странѣ. Со временъ Адамова брака многіе мужчины и женщины считали благомъ жить въ безбрачіи. Но Эсѳирь была не изъ числа такихъ женщинъ: она была въ полномъ значеніи слова женщиной, не мѣтя ни въ святыя, ни въ ангелы. Въ ней была бездна достоинствъ, по высшая степень совершенства могла быть достигнута ею только путемъ брака. И, подобно всѣмъ молодымъ натурамъ, она воображала настоящія свои условія выбора окончательными. Ей казалось, что она стояла на первомъ и послѣднемъ перекресткѣ жизненнаго пути и что потомъ ненужно будетъ ни раздумывать, ни выбирать. И въ одномъ отношеніи она была права. Только въ эту первую пору свѣжести и молодости сердца возможенъ выборъ, способный придать единство жизни и создать храмъ, въ которомъ всѣ жертвоприношенія, всѣ восторги, всѣ слезы и всѣ порывы благодарности составляютъ одну непрерывную исторію, осмысленную, освященную одной религіей.
ГЛАВА XLV.
Вслѣдствіе этого разговора съ отцомъ, въ одно сѣрое мартовское утро, Эсѳирь сѣла въ карету съ м-ссъ Тренсомъ и отправилась на ломфордскіе аксизы. Она была полна тревожнаго ожиданія, губы ея были стиснуты трепещущимъ молчаніемъ, и въ глазахъ была та невыразимая, незримая красота, какъ-будто говорившая, что все вниманіе, всѣ душевныя силы сосредоточились на чемъ-то глубоко внутри.
М-есъ Тренсомъ но безпокоили ее безполезнымъ разговоромъ. Эсѳирь за послѣднее время замѣтила въ м-ссъ Тренсомъ сильную перемѣну, проглядывавшую во множествѣ мелочей, замѣчаемыхъ только однѣми женщинами. Разговоръ день это дня становился для нея все большимъ и большимъ усиліемъ, и нетолько тогда, когда онѣ сидѣли вдвоемъ, что могло бы происходить вслѣдствіе постепеннаго истощенія матеріала для разговора. Но когда м-ссъ Тренсомъ садилась въ свое кресло, окруженная по обыкновенію лекарственными снадобьями и рукодѣльями, и произносила утреннее привѣтствіе съ той безукоризненной вѣжливостью и почтительностью, которая для людей, не такъ утончено воспитанныхъ, кажется афектаціей,-- Эсѳирь замѣчала странную тревогу въ ея движеніяхъ. Иногда стежки шитья бѣжали съ безмолвнымъ, непрерывнымъ проворствомъ въ теченіе четверти часа, какъ-будто бы отъ окончанія какой-нибудь полосы рисунка зависѣло ея освобожденіе изъ неволи; потомъ вдругъ руки упадали, взглядъ тупо устремлялся на столъ, и она сидѣла такимъ образомъ неподвижно какъ статуя, повидимому не замѣчая присутствія Эсѳири, пока какая-нибудь мысль, внезапно проснувшаяся въ ней, не производила впечатлѣнія внѣшняго толчка, не побуждала се вздрогнуть, при чемъ она торопливо и тревожно оглядывалась, какъ человѣкъ, которому совѣстно, что онъ заснулъ не во время. Эсѳирь, глубоко тронутая проявленіями несчастія, еще никогда ею самою не испытаннаго,-- усиленно старалась успокоить, утѣшить встревоженную, несчастную женщину. Но однажды утромъ м-ссъ Тренсомъ сказала, прервавъ довольно продолжительное молчаніе:
-- Какъ вамъ должно быть скучно со мною, душа моя. Вы олицетворенное терпѣніе. Я становлюсь невыносима; у меня должно-быть меланхолическое сумасшествіе. На такую жалкую, угрюмую старуху должно быть также непріятно смотрѣть, какъ на грача съ надломаннымъ крыломъ. Не стѣсняйтесь мной, дитя мое. Уходите отъ меня безъ всякой церемоніи. Вѣдь вы видите, что здѣсь всѣ остальные дѣлаютъ, что хотятъ. Я часть старой мебели не подъ стать къ новымъ драпировкамъ.
-- Милая м-ссъ Тренсомъ, сказала Эсѳирь, скользнувъ на низенькій диванъ рядомъ съ рабочей корзинкой,-- развѣ вамъ непріятно сидѣть со мной?
-- Я говорю только ради васъ, дорогая моя, сказала м-ссъ Тренсомъ, слабо улыбаясь и взявъ Эсѳирь за подбородокъ.-- Развѣ вамъ не противно, не страшно смотрѣть на меня?