-- Да, а не могу не отчаиваться за васъ послѣ всего, что было. Посмотрите, какъ вы можете заблуждаться, падать!-- Эсѳирь говорила тихо и робко. Она замѣтила въ его глазахъ усмѣшку, хорошо ей знакомую.-- Ахъ какая я глупая! сказала она тономъ, въ которомъ звучала мольба.
-- Нѣтъ, это не глупость, а страшное вдохновеніе, сказалъ Феликсъ.-- Когда злой искуситель устаетъ нашептывать человѣку о паденіи, онъ посылаетъ голосъ, который замѣняетъ его и повторяетъ вмѣсто него все то же слово. Вотъ видите, какой вы посланецъ тьмы.-- Онъ улыбнулся и взялъ ея обѣ руки между своими, сложивъ ихъ, какъ складываютъ дѣти руки на молитвѣ. Оба они были слишкомъ торжественно настроены, чтобы робѣть и конфузиться. Они смотрѣли прямо другъ другу въ глаза, какъ дѣлаютъ ангелы, когда высказываютъ какую-нибудь правду. И они стояли такимъ образомъ во все время, пока онъ говорилъ.-- Но я живой протестъ противъ неизбѣжности такого паденія. Я вижу дальше его. Единственное страшное для человѣка паденіе -- это отступленіе отъ тѣхъ цѣлей, которыя онъ считаетъ лучшими. Добьется ли, увидитъ ли онъ какой-нибудь результатъ изъ своего личнаго дѣла -- это покрыто грозной неизвѣстностью: вселенная устроена не для потворства и удовлетворенія его чувствъ. Если человѣкъ видитъ впереди и вѣритъ во что-нибудь хорошее, онъ долженъ работать и добиваться его такимъ путемъ, какой ему кажется лучше, не думая о томъ, что изъ этого выйдетъ и къ чему это его приведетъ. По мнѣ лучше мало, да только такого, чѣмъ я дорожу, нежели много такого, чему я не придаю никакого значенія:-- обиліе прекрасныхъ, изящныхъ вещей вовсе не по моему вкусу,-- а еслибъ даже это было и по вкусу мнѣ, то обстоятельства, которыми обуслувливается обладаніе ими, въ настоящемъ строѣ общества таковы, что оно отзывалось бы на мнѣ, какъ скрипящій, царапающій металлъ.
-- Да, сказала тихо Эсѳирь,-- кажется, я теперь понимаю это лучше, чѣмъ прежде.-- Слова Феликса странно подтвердили собственные ея выводы, сдѣланные за послѣднее время. Но она ничего не сказала, хотя онъ какъ будто ждалъ.минуты съ двѣ, глядя на нее. Потомъ онъ продолжалъ:
-- Вы знаете, что я нисколько не думаю о славѣ, не воображаю сдѣлать новой эры. Гдѣ нельзя добиться крупныхъ, большихъ результатовъ, я довольствуюсь и очень маленькими, такими, которые никогда не выйдутъ за предѣлы нѣсколькихъ чердаковъ и мастерскихъ, и я твердо вѣрю въ то, что я никогда окончательно не упаду и не погибну. Нашему народу больше всего необходимо убѣдиться въ томъ, что человѣческое достоинство и счастіе заключаются не въ одной только перемѣнѣ положенія. Этому вѣрованію, этому убѣжденію я намѣренъ посвятить всю свою жизнь. Еслибъ кто могъ доказать мнѣ, что это глупо, я не думаю, чтобы изъ этого послѣдовала, необходимость занимать деньги, чтобы устроить себѣ комфортабельную жизнь и нашить себѣ новыхъ платьевъ. Выводъ далеко не логичный, по моему разумѣнію.
Они улыбнулись другъ другу съ полнымъ пониманіемъ и сочувствіемъ, которое такъ часто сказывалось въ нихъ и прежде.
-- Вы все тотъ же, сказала Эсѳирь.
-- А вы? спросилъ Феликсъ. Мои дѣла были давно порѣшены и покончены. Но въ вашихъ произошла огромная перемѣна -- точно волшебствомъ.
-- Да, сказала Эсѳирь съ запинкой.
-- Когда я увидѣлъ васъ въ первый разъ, вся ваша личность въ той обстановкѣ, въ которой вы тогда жили, показалась мнѣ странной загадкой. А вотъ наконецъ явилась соотвѣтствующая разгадка.
Эти слова показались жестокими Эсѳири. Но Феликсъ не могъ знать всѣхъ причинъ, обусловливавшихъ именно такое впечатлѣніе. Она не могла говорить; она вся похолодѣла и только сердце мучительно забилось и замерло.