Гарольдъ не простилъ бы себѣ этой выходки, еслибъ его не помирило съ нею убѣжденіе въ томъ, что Джерминъ слышалъ его слова. Онъ тотчасъ пришелъ въ нормальное свое настроеніе, и когда у него спросили:

-- Вы изъявили согласіе на подчиванье Спрокстонскихъ рабочихъ съ цѣлью задобрить ихъ въ вашу пользу?-- Гарольдъ отвѣчалъ спокойно и развязно:

-- Да, по возвращеніи въ Англію, прежде чѣмъ предпринять что нибудь въ сѣверномъ Ломшайрѣ, я обращался за совѣтами къ лучшимъ, извѣстнѣйшимъ агентамъ изъ виговъ и изъ тори. Всѣ они совѣтовали одни тѣ же избирательныя мѣры.

Слѣдующимъ свидѣтелемъ былъ Михаилъ Брайисей, иначе Майкъ Брандель, который далъ показаніе о разговорахъ и дѣйствіяхъ подсудимаго въ Спрокстонѣ. Онъ объявилъ, что Феликсъ страхъ какъ возставалъ противъ пьянства и дракъ и ругательствъ, что онъ подбивалъ ихъ приводить къ нему ребятишекъ для обученья; но когда его подвергли болѣе подробному допросу по пунктамъ, онъ отвѣчалъ, что больше ничего знать не знаетъ, что Феликсъ, кажется, говорилъ противъ лѣнивыхъ, праздныхъ людей, кто бы они ни были, бѣдные или богатые, но что по всей вѣроятности онъ имѣлъ въ виду богатыхъ, которые имѣютъ право ничего не дѣлать, до чего онъ самъ, то есть Майкъ, большой охотникъ, хотя по большей части ему приходится тянуть тяжелую лямку. Когда ему сдѣлали замѣчаніе за эту неумѣстную вставку, Майкъ робко отвѣтилъ, что разговоры дѣло трудное, вовсе непривычное для такого бѣдняка, какъ онъ. Но, въ заключеніе, онъ опять-таки повторилъ, что Феликсъ больше всего настаивалъ, чтобы они устроили школу для своихъ ребятишекъ.

Послѣдніе два свидѣтеля въ пользу Феликса показали подъ присягой, что онъ старался направить толпу вдоль Парковой улицы, отнюдь не думая заворачивать къ усадьбѣ, и что Токеръ напалъ на него съ такимъ несомнѣнно враждебнымъ намѣреніемъ, что ему никакъ нельзя было не обороняться.

Между тѣмъ Эсѳирь смотрѣла и слушала съ возростающей тоской и въ полной увѣренности, что далеко не все то сказано, что можно было бы сказать въ пользу Феликса. Такъ какъ судить его придется присяжнымъ, ей думалось, что на нихъ могло и должно было быть произведено впечатлѣніе, которое предрасположило бы ихъ къ подсудимому и обусловило бы извѣстнымъ образомъ ихъ рѣшеніе. Развѣ не было множества примѣровъ тому, что присяжные произносили, виновенъ или невиновенъ, изъ сочувствія или несочувствія къ подсудимой)! Она была слишкомъ неопытна, чтобы опровергнуть доводы сердца яснымъ представленіемъ обычнаго хода дѣлъ: какимъ образомъ будетъ возражать адвоката. и что скажетъ судья, чтобы охладить симпатію присяжныхъ. Она только тревожно сознавала и видѣла, что судъ идетъ къ концу и что голосъ права и правды не былъ достаточно громокъ.

Чистое, благородное женское чувство, пылко, страстно прорывающееся сквозь формулы мужчинъ, слишкомъ строго, слишкомъ педантически скованныхъ ежедневными практическими обязанностями и условіями, составляетъ одну изъ главныхъ прелестей женщины, одно изъ самыхъ сильныхъ ея вліяній: это страстное увлеченіе, разбивающее жесткую, крѣпкую кору суроваго, осторожнаго опыта. Женское вдохновенное невѣдѣніе дѣлаетъ прекрасными и величественными такія дѣтскія, нелѣпыя выходки, которыя при иныхъ условіяхъ вызвали бы только развѣ усмѣшку. Въ груди Эсѳири Лайонъ въ этотъ дель горѣло то пламя, которое озаряетъ повременамъ своими лучами поэзію и исторію. Въ этомъ отношеніи ея женская доля была завидна; человѣкъ, котораго она любила, былъ безспорно героемъ; женская страсть и стремленіе къ идеалу, уваженіе къ высокому совершенству слились въ одинъ нераздѣльный потокъ. А въ этотъ день, въ этотъ моментъ сердцу ея угрожала одна опасность, одинъ ужасъ. Она скорѣе чувствовала необходимость дѣйствовать, чѣмъ рѣшимость дѣйствовать. Она никакъ не могла примириться съ мыслію о томъ, что судъ сейчасъ долженъ кончиться, что надъ Феликсомъ произнесутъ приговоръ и что между тѣмъ не сказано все, что слѣдовало бы сказать въ его пользу. Не было ни одного свидѣтеля, чтобы сказать, что онъ дѣлалъ и какъ былъ настроенъ передъ самымъ мятежомъ. Она должна сдѣлать это. И можетъ сдѣлать. Время есть еще. Но очень мало. Всякая другая тревога смолкла и затонула въ тревогѣ о томъ, чтобы не упустить момента. Вызвали послѣдняго свидѣтеля. Гарольду Трепсому не удалось пробраться къ ней по выходѣ со скамьи свидѣтелей, но возлѣ нея былъ Дивгонъ. Она сказала ему быстро и рѣшительно:

-- Скажите аторнею, что желаю дать показаніе,-- не теряйте времени, скорѣе.

-- Знаете ли вы, что вы дѣлаете, милая моя? сказалъ Линтонъ, глядя на нее съ удивленіемъ.

-- Знаю -- умоляю васъ -- ради Бога! сказала Эсѳирь тѣмъ тихимъ, сдержаннымъ тономъ настойчивой мольбы, который равносиленъ крику; и устремивъ на него взглядъ, полный еще болѣе убѣдительнаго настоянія, прибавила:-- Я готова лучше умереть, чѣмъ смолчать.