Эсѳирь увидѣла, что Феликсъ отвернулся -- и лица его не было больше видно. "Теперь, сказала она, опуская вуаль,-- пойдемте".
ГЛАВА XLVII.
Самымъ крупнымъ послѣдствіемъ выходки Эсѳири на судѣ былъ митингъ, состоявшійся на слѣдующій день въ главной залѣ Бѣлаго Оленя въ Ломфэрдѣ. Многимъ изъ градоправителей и деревенскихъ джентльменовъ, съѣхавшихся около полудня, недоставало необходимаго воодушевленія, но зато во многихъ дѣвичья страстность Эсѳири затронула такія струны, которыя въ нихъ уже очень давно не звучали. Въ числѣ послѣднихъ былъ сэръ Максимъ Дебарри, пріѣхавшій на ассизы, слегка возмущенный деспотизмомъ сына, которому онъ однако не имѣлъ никогда духа противостоять. Самого Филиппа Дебарри задержали въ Лондонѣ, но въ письмахъ къ отцу онъ настойчиво требовалъ отъ него и отъ дяди Августа вниманія къ дѣлу Феликса Гольта, котораго, по всѣмъ дошедшимъ до мсго свѣдѣніямъ, онъ скорѣе считалъ очень несчастливымъ, чѣмъ преступнымъ. Филиппъ говорилъ, что семьѣ его слѣдуетъ содѣйствовать оправданію и освобожденію этого молодаго человѣка особенно потому, что въ немъ принимаетъ живое участіе Лайонъ, а что онъ считаетъ себя обязаннымъ старому проповѣднику. Сэръ Максимъ только свиснулъ на всѣ эти утонченныя соображенія и проворчалъ, что Филь вѣчно самъ не знаетъ, чего хочетъ и что дѣлаетъ, вѣчно дѣлаетъ изъ мухи слона наборомъ словъ, которыя въ сущности гроша не стоятъ. Тѣмъ не менѣе онъ поддался настояніямъ сына; онъ вообще готовя" былъ на все хорошее и доброе, въ чемъ былъ какой-нибудь крючекъ, за который могло бы уцѣпиться его соображеніе. Братъ его, ректоръ, настаивалъ на строгой справедливости; но онъ пріѣхалъ въ Ломфордъ сильно предупрежденный противъ Феликса, думая, что какое-нибудь наказаніе посеріознѣе было бы полезнымъ урокомъ для молодаго человѣка, слишкомъ увѣреннаго въ непогрѣшимости своихъ воззрѣній.
До начала суда сэръ Максимъ, разумѣется, съ любопытствомъ разсматривалъ Эсѳирь, зная уже о ея правахъ и о ея вѣроятномъ бракѣ съ ненавистнымъ сосѣдомъ Гарольдомъ Тренсомомъ. У него невольно вырвалось восторженное воспитаніе -- "Какая красавица! И какая породистая! Только слишкомъ хороша для радикала". Но во время суда сэръ Максимъ увлекся сочувствіемъ до того, что, воспользовавшись первой паузой, подошелъ къ брату, взялъ его за пуговицу и сказалъ:
-- Знаешь что, Густавъ! Намъ слѣдовало бы выхлопотать прощеніе. Съ какой стати, на кой прахъ запирать его на четыре года? Для примѣра?-- Вздоръ. Люди точно столько же будутъ драться и дѣлать всякія мерзости. Эта дѣвушка заставила меня расплакаться. Какъ бы то ни было, пойдетъ она за Тренсома или нѣтъ, но она влюблена въ Гольта -- при всей его бѣдноcти. Славная она, и какая красавица. Чертъ знаетъ, чего бы я не сдѣлалъ, несмотря на старость, чтобы исполнить ея желаніе. Чертъ побери! Онъ долженъ быть хорошъ и правъ, если она такъ думаетъ. А какъ онъ отлично задѣлъ радикаловъ! Онъ въ сущности долженъ быть славный малый....
Ректоръ не чувствовалъ такого же пыла и не придавалъ такого значенія доказательствамъ, повліявшимъ на сэра Максима, но и онъ былъ не прочь посодѣйствовать помилованію, замѣтивъ при этомъ, что нельзя не сдѣлать такъ, какъ, очевидно, хочется Филю. И содѣйствіемъ многихъ другихъ личностей, болѣе или менѣе вѣскихъ, составился митингъ съ цѣлью написать о Феликсѣ Гольтѣ адресъ въ секретаріатъ внутреннихъ дѣлъ. Поступокъ его и вообще все дѣло не имѣло настолько значенія, чтобы вызвать политическую борьбу. Джентльмены, собравшіеся въ залѣ Бѣлаго Оленя, не были, какъ выразился фантазеръ-редакторъ сѣверо-ломшайрской газеты, "всѣхъ оттѣнковъ политическаго мнѣнія", но въ нихъ было столько оттѣнковъ, сколько обыкновенно бываетъ между джентльменами какого-нибудь графства. А въ настоящее время они сошлись подъ вліяніемъ, совершенно чуждымъ политическимъ тенденціямъ.
Гарольдъ Тренсомъ больше всѣхъ работалъ надъ составленіемъ митинга. Надъ всѣми побужденіями совѣсти и намѣреніемъ дѣйствовать вполнѣ безукоризненно и справедливо, въ немъ преобладало сильное желаніе угодить Эсѳири. Постепенно усиливавшееся убѣжденіе въ глубокомъ ея сочувствіи къ Феликсу Гольту нисколько его не тревожило. Онъ былъ убѣжденъ въ томъ, что Феликсъ Гольтъ не могъ ни въ какомъ случаѣ быть ему соперникомъ. Удивленіе Эсѳири къ этому чудаку онъ объяснялъ романтическимъ увлеченіемъ, прибавлявшемъ ей только новую прелесть въ его глазахъ; тревога и печаль объ участи человѣка, близкаго ея прежнему дому, естественно проистекала изъ нѣжнаго, сострадательнаго сердца. Мѣсто, которое молодой Гольтъ занималъ въ ея мнѣніи, разумѣется, совершенно измѣнилось съ тѣхъ поръ, какъ измѣнилось ея общественное положеніе. Несомнѣнно, что болѣе всего успокоивало Гарольда вліяніе на его воображеніе различныхъ подробностей насчетъ Феликса Гольта, то, что онъ часовыхъ дѣлъ мастеръ, что домъ и платье у него извѣстнаго свойства, что вся его личность и манеры... что, короче сказать (потому что Гарольдъ, подобно многимъ изъ насъ, очень легко поддавался впечатлѣніямъ, избавлявшимъ его отъ необходимости трудиться надъ головоломными умозаключеніями), Феликсъ Гольтъ ни въ пакомъ случаѣ не могъ бы понравиться женщинѣ, за которой ухаживаетъ Гарольдъ Тренсомъ.
Такимъ образомъ, онъ настолько успокоился въ этомъ отношеніи, что безъ всякаго усилія надъ собою сдѣлался ревностнымъ адвокатомъ Феликса передо всѣми вліятельными людьми края; но между нимъ и сэромъ Максимомъ не было прямыхъ, непосредственныхъ сношеній, они даже не знали, что оба работали надъ однимъ и тѣмъ же дѣломъ, потому что старый баронетъ удостоилъ бы Гарольда развѣ только мимолетнымъ кивкомъ головы, а Гарольдъ не такой былъ человѣкъ, чтобы снести спокойно и равнодушно небрежное, презрительное обращеніе. Онъ могъ многое перенести добродушно, но только тамъ, гдѣ сознавалъ свое превосходство. Цѣль митинга была одобрена и адресъ принятъ безъ всякихъ измѣненій. Лингона не было при этомъ, но всѣ были увѣрены, что онъ подписалъ бы также охотно, какъ и всѣ отсутствующіе джентльмены. Дѣло постепенно достигло той градаціи, на которой прекращается борьба личныхъ интересовъ -- гдѣ главный вопросъ перестаетъ сосредоточивать на себѣ всеобщее вниманіе -- гдѣ всѣ незаинтересованные непосредственно въ дѣлѣ пускаются въ частные разговоры и споры и гдѣ нѣтъ другой причины тому, чтобы всякій оставался, кромѣ развѣ того, что всѣ еще здѣсь. Комната была длинная и возбуждала желаніе ходить: одинъ джентльменъ отозвалъ другаго въ сторону, чтобы переговорить въ полголоса о шотландскихъ быкахъ, другой толковалъ что-то объ охотѣ въ сѣверномъ Ломшайрѣ пріятелю, весьма невзрачному и, несмотря на то, во все время разговора не сводившему глазъ съ своего отраженія въ прекрасномъ большомъ зеркалѣ, наполнявшемъ пространство между двумя окнами; такимъ образомъ группы постепенно мѣнялись и передвигались.
А между тѣмъ къ этой комнатѣ Бѣлаго Оленя подходилъ человѣкъ., котораго не приглашали и которымъ двигало далеко не убѣжденіе въ томъ, что его примутъ радушно, но напротивъ, онъ очень хорошо зналъ, что его появленіе будетъ страшно непріятно, покрайней мѣрѣ одному лицу. То былъ Дягернинъ, по обыкновенію безукоризненно приличный и изящный по внѣшности, но въ душѣ испытавшій терзанія сосредоточенной ярости, которая покрайней мѣрѣ могла уязвить, оскорбить врага, если по отвратить опасности отъ него самаго. Послѣ свиданія съ м-ссъ Тренсомъ, Гарольдъ, по какимъ-то непонятнымъ причинамъ для него самого, пріостановилъ пока враждебныя дѣйствія. Джерминъ уже два раза воспользовался этой отсрочкой: во-первыхъ, онъ просилъ у Гарольда свиданія, во-вторыхъ, послалъ къ нему письмо. Въ свиданіи ему было отказано; письмо возвращено нераспечатаннымъ, съ словеснымъ отвѣтомъ черезъ посланнаго, что сношенія между ними возможны только черезъ адвокатовъ Гарольда. А вчера Джонсонъ сообщилъ Джермину, что искъ противъ него продолжается и даже грозитъ скорымъ окончаніемъ: пребываніе Джонсона въ городѣ давало ему возможность неотступно слѣдить за дѣломъ. Животное, попавшееся въ западню, изъ которой нѣтъ исхода, кромѣ того пути, на которомъ стоитъ его врагъ, непремѣнно, если только у него есть зубы и смѣлость, безотлагательно попытаетъ и этотъ шансъ. И человѣкъ можетъ дожить до такого момента въ жизни, въ который его побужденія нисколько не разнятся отъ побужденія животнаго, преслѣдуемаго но пятамъ. Эгоизмъ нашъ такъ силенъ и всеобъемлющъ, что при нѣкоторыхъ условіяхъ поглощаетъ, парализуетъ всякую сдержанность, всякую совѣстливость.
Съ тѣхъ поръ, какъ Гарольдъ наотрѣзъ отказался доставить Джермину свиданіе съ собою, Джерминъ рѣшился настоять на своемъ, во что бы ни стало. Онъ зналъ о митингѣ въ Бѣломъ Оленѣ и отправился туда, съ намѣреніемъ застать тамъ Гарольда и заговорить съ нимъ. Онъ зналъ, что онъ скажетъ и какимъ тономъ онъ это скажетъ. То будетъ нѣчто въ родѣ намека, близко граничащаго съ угрозой, и побудитъ Гарольда дать ему частное свиданіе. На всѣ возраженія, представлявшіяся его уму,-- на все, что могъ бы сказать ему воображаемый голосъ,-- возникаетъ воображаемый отвѣтъ: "все это прекрасно, но немогу же я позволять разорять себя, если есть возможность предотвратить -- особенно такое разорѣніе?" Какъ назвать такое вліяніе тридцати зимъ на молодаго Джермина, метавшаго томные взоры и кропавшаго стихи: -- нравственнымъ паденіемъ или постепеннымъ развитіемъ??