Джерминъ, войди въ комнату Бѣлаго Оленя, не сразу увидѣлъ Гарольда. Дверь была на самомъ концѣ комнаты и перспективу заслоняла группа джентльменовъ. Его появленіе не вызвало особеннаго вниманія: въ послѣднее время вошло еще нѣсколько человѣкъ. Только двое или трое изъ знавшихъ Джермина хорошо, не были настолько увлечены разговоромъ, чтобы не припомнить мимолетно того, о чемъ говорилось такъ много наканунѣ -- о раздражительномъ отзывѣ Гарольда о Джерминѣ со скамьи свидѣтелей. Раскланиваясь мимоходомъ съ знакомыми, Джерминъ подвигался впередъ, внимательно всматриваясь, пока не увидалъ Гарольда на другомъ концѣ комнаты. Адвокатъ, отстаивавшій Феликса, только-что переговорилъ съ нимъ, подалъ какую то бумагу и отошелъ отъ него. Гарольдъ стоялъ одинъ, хотя неподалеку отъ другихъ, и пробѣгалъ бумагу глазами. Онъ только-что проѣхался верхомъ и сверхъ того его значительно воодушевляло желаніе зарекомендовать себя во мнѣніи сосѣдей. Лицо у него блистало тою краской и оживленностью, которая доказываетъ, что человѣку жизнь кажется лучше, пріятнѣй обыкновеннаго. Лѣвой рукой онъ поглаживалъ усы, въ правой держалъ бумагу и хлыстъ, темные глаза быстро пробѣгали написанныя строки, губы покоились въ добродушной складкѣ, въ которой было болѣе счастья, чѣмъ въ улыбкѣ. Всѣмъ смотрѣвшимъ на него было несомнѣнно, что на душѣ у него было спокойно и легко.
Джерминъ подошелъ прямо къ нему. Оба они были одинаковаго роста, и прежде чѣмъ Гарольдъ успѣлъ оглянуться, голосъ Джермина сказалъ у самаго его уха, но не шепотомъ, а суровымъ, настойчивымъ, дерзкимъ и вмѣстѣ съ тѣмъ негромкимъ тономъ:
-- М. Тренсомъ, мнѣ нужно переговорить съ вами наединѣ.
Неожиданность эта отозвалась на Гарольдѣ особенно потому, что захватила его въ такомъ самодовольномъ -- почти блаженномъ состояніи. Онъ вздрогнулъ и взглянулъ прямо въ глаза Джермину. На одинъ моментъ, показавшійся долгимъ, между ними не было ни одного звука, и только въ обоихъ лицахъ медленно скоплялись негодованіе и ненависть. Гарольду смертельно хотѣлось раздавить, уничтожить нахала: Джерминъ чувствовалъ, что у него есть про запасъ слова, которыя могутъ сломить ату упрямую силу и вынудить ее на покорность. И побужденія Джермина были сильнѣе, настойчивѣе. Онъ сказалъ еще тише, но еще жестче и язвительнѣй:
-- Иначе вы раскаетесь -- хотя бы ради матери вашей.
При этомъ звукѣ, мелькнувшемъ дразнящимъ языкомъ пламени, Гарольдъ ударилъ Джермина по лицу хлыстомъ. Поля шляпы защитили его. Джерминъ, обладавшій замѣчательной силой, въ ту же минуту схватилъ Гарольда за воротъ у самаго горла и тряхнулъ его слегка, чтобы заставить пошатнуться. Всеобщее вниманіе сосредоточилось на этомъ концѣ комнаты, но Джерминъ и Гарольдъ не были въ состояніи сознавать присутствіе постороннихъ зрителей.
-- Пусти меня, подлецъ! крикнулъ Гарольдъ,-- или я тебя убью.
-- Убивай, сказалъ Джерминъ громко и дерзко: -- я твой отецъ.
Старанія Гарольда высвободиться пододвинули ихъ къ большому зеркалу. Оба они были блѣдны; у обоихъ была негодованіе и ненависть въ лицахъ; руки обоихъ были подняты кверху. Когда Гарольдъ услышалъ послѣднія страшныя слова, онъ весь вздрогнулъ и отвелъ глаза отъ лица Джермина. Онъ устремилъ ихъ на то же лицо, отражавшееся въ зеркалѣ рядомъ съ его лицомъ, и увидѣлъ несомнѣнное подтвержденіе ненавистнаго родства.
Молодой, сильный человѣкъ пошатнулся въ изнеможеніи. Но въ ту же минуту рука Джермина, все еще державшая его за воротъ, опустилась, и Гарольдъ почувствовалъ вокругъ, себя твердую руку. То былъ сэръ Максимъ Дебарри.