Когда Гарольдъ вошелъ, Эсѳирь стояла, опершись о спинку пустаго кресла, на которомъ вчера онъ оставилъ мать. Онъ былъ сильно удивленъ, а когда Эсѳирь подошла къ нему и подала ему руку, онъ сказалъ тревожно:
-- Боже мой! какъ вы блѣдны! Неужели вы просидѣли всю ночь съ моею матерью?
-- Да, она теперь заснула, сказала Эсѳирь. Они только пожали другъ другу руки при встрѣчѣ и теперь стояли, глядя другъ на друга серіозно и пристально.
-- Она говорила вамъ что-нибудь? сказалъ Гарольдъ.
-- Нѣтъ -- она сказала только, что ей очень тяжело. Мнѣ кажется, что я взяла бы на себя много горя, только чтобы избавить ее отъ новыхъ испытаній.
Мучительная дрожь проняла Гарольда и сказалась на лицѣ его той мимолетной краской, которую не уловить никакой кистью. Эсѳирь сложила руки и сказала застѣнчиво, хотя "е побуждало настойчивое сознаніе необходимости:
-- Во всемъ этомъ домѣ нѣтъ ничего.... не было ничего съ тѣхъ поръ, какъ я пріѣхала сюда -- что было бы мнѣ такъ дорого и отрадно.... какъ еслибы вы сѣли теперь возлѣ нея и она увидѣла бы васъ, когда проснется.
Потомъ, движимая инстиктивной деликатностью, она прибавила, кладя руку ему на рукавъ:
-- Я знаю, что вы это сдѣлаете. И знаю, что вы сами объ этомъ думали. Она теперь еще спитъ. Войдите потихоньку, пока она не проснулась.
Гарольдъ сжалъ на мгновеніе руку Эсѳири, лежавшую у него на рукавѣ, и потихоньку вошелъ къ матери.