-- Но гдѣ же твой мальчикъ, Гарольдъ? Отчего его нѣтъ съ тобой?
-- Да я его оставилъ въ городѣ, сказалъ Гарольдъ, не отводя глазъ отъ газеты. Камердинеръ мой Доминикъ привезетъ его вмѣстѣ съ остальнымъ багажемъ. Ага, вотъ какъ, не старый мой пріятель сэръ Максимъ, а молодой Дебарри -- кандидатъ отъ Ломшайра!
-- Да. Ты мнѣ ничего не отвѣчалъ на письмо, въ которомъ я спрашивала твоего мнѣнія на счетъ этого. вѣдь у насъ нѣтъ другаго кандидата тори, и ты бы навѣрное перебилъ Дебарри, еслибъ захотѣлъ.
-- Ну, едва ли, сказалъ Гарольдъ многозначительно.
-- Это отчего?
-- Да оттого, что я никогда не буду кандидатомъ торя.
М-ссъ Тренсомъ вздрогнула.
-- Какъ такъ? сказала она съ живостью,-- вѣдь не вигомъ же ты будешь?
-- Боже избави! Я радикалъ.
М-ссъ Тренсомъ затряслась и упала на спинку кресла. Вотъ первое подтвержденіе смутнаго сознанія того, что сынъ сталъ для нея чужимъ. Вотъ повость, съ которою также не вязались ея понятія объ уваженіи и сочувствіи къ сыну, какъ еслибы онъ сказалъ ей, что перешелъ въ магометанство въ Смирнѣ и что у него четыре жены вмѣсто одного сына, оставленнаго на попеченіе Доминика. Ее охватило болѣзненное чувство безполезности, ненужности давно ожидаемаго счастія -- безполезности смерти нелюбимаго Дурфи, пріѣзда и богатства Гарольда. Она знала, что были богатые радикалы, какъ были богатые евреи и диссентеры, но она всегда смотрѣла на нихъ какъ на людей, не заслуживающихъ ничего кромѣ глубокаго презрѣнія. Сэра Френсиса Бурдета она считала просто сумасшедшимъ. Ужъ лучше не спрашивать, а молча приготовиться ко всему, что можетъ быть худшаго.