-- Да я первая осталась такою же, какою всегда была, Гарольдъ. До тебя въ семьѣ нашей не было ни одного радикала. Не думала я, что берегу наши старые дубы для этого. Я какъ-то не могу себѣ представить домовъ радикаловъ безъ тощихъ березокъ и чугунныхъ оградъ.
-- Да, но тощія березки радикаловъ растутъ, мамашечка, а дубы торіевъ гніютъ, сказалъ Гарольдъ весело. Вы приказали Джермину пріѣхать завтра утромъ?
-- Онъ будетъ здѣсь въ девять часовъ, къ чаю. Но я оставлю тебя съ Гайксомъ; мы будемъ обѣдать черезъ часъ.
М-ссъ Тренсомъ ушла и заперлась у себя въ уборной. Наступила пора оглянуться и дать себѣ отчетъ. Такъ вотъ оно -- свиданіе съ сыномъ, съ предметомъ такихъ долгихъ, страстныхъ ожиданій; съ сыномъ, ради котораго она рѣшилась взять на душу тяжкій грѣхъ, съ которымъ разсталась съ такой горестью, и возвращеніе котораго было лучшей надеждою ея послѣднихъ лѣтъ. Моментъ свиданія наступилъ и прошелъ; и не было ни восторга, ни даже радости; не прошло и получаса, высказано было такъ мало;-- но съ проницательной чуткостью женщины, привыкшей давать себѣ строгій отчетъ въ своихъ дѣйствіяхъ и впечатлѣніяхъ, м-ссъ Тренсомъ сразу увидѣла, что возвращеніе сына ничего не внесетъ свѣтлаго и отраднаго въ ея жизнь., Она остановилась передъ большимъ зеркаломъ и посмотрѣла на лицо свое съ суровымъ вниманіемъ, какъ будто бы оно было для нея совсѣмъ чужимъ, незнакомымъ. Трудно было бы придумать болѣе благообразное, даже болѣе красивое старое лицо: всѣ мелкія подробности, всѣ черты были поразительно изящны, но общій эфектъ исчезъ безвозвратно. Она видѣла впалое, изсохшее лицо и глубокія борозды скорби около рта.
-- Точно баба-яга! сказала она себѣ (она часто выражалась очень рѣзко),-- безобразная старуха я больше ничего. И онъ только это и увидѣлъ во мнѣ, какъ я увидѣла въ немъ чужаго, чуждаго мнѣ человѣка. Глупо было и ждать чего-нибудь другаго.
Она отвернулась отъ зеркала и прошлась по комнатѣ.
-- А какое сходство! сказала она чуть слышно; можетъ быть однако никто кромѣ меня не замѣтитъ этого.
Она бросилась въ кресло и задумалась. Все настоящее, дѣйствительное исчезло, отодвинулось передъ воспоминаніемъ прошлаго, возставшимъ со страшною, мучительною жизненностью. Немножко больше тридцати лѣтъ назадъ, на ея колѣняхъ лежало маленькое, кругленькое созданьице, болтая крошечными ноженками и смотря на нее со звонкимъ смѣхомъ. Она думала, что этотъ ребенокъ придастъ жизни ея новый смыслъ. Но вышло не такъ, какъ ей хотѣлось. Восторги матери продолжались не долго, и даже во время ихъ въ ней проснулось томительное, страстное желаніе, какъ ядовитое зелье, вырастающее на солнечномъ свѣтѣ,-- желаніе, чтобы ея первый безобразный, тупоумный, больной сынъ умеръ и уступилъ мѣсто любимцу, которымъ она могла бы гордиться. Такія желанія дѣлаютъ изъ жизни гнусную лотерею, въ которой всякій день можетъ вынуть пустой билетъ, въ которой мужчины и женщины, спящіе на мягчайшихъ постеляхъ, наслаждающіеся огромной долей неба и земли,-- впадаютъ въ тревогу, въ лихорадку, въ тоску, какъ всѣ пристрастившіеся къ лотереямъ. День за день, годъ за годомъ приносятъ пустые билеты, приходятъ новыя заботы, вызываютъ новыя желанія, и желанія, достижимыя только развѣ путемъ лотереи. Между тѣмъ кругленькое дитя выросло въ сильнаго юношу, любившаго многое, гораздо больше материнскихъ ласкъ, и ставившаго свою независимость выше привязанности къ ней, выше всякихъ отношеній къ ней: яйцо ящерицы: бѣлое, кругловатое, пассивное, сдѣлалось темной, смѣлой, рѣшительной ящерицей. Любовь матери сперва -- всепоглощающее наслажденіе, притупляющее всѣ другія чувства; это высшая степень развитія животной жизни, она расширяетъ область личной жизни и дѣятельности. Но въ послѣдующіе годы она можетъ существовать только на условіяхъ всякой другой старой привязанности -- то-есть на условіяхъ полнаго самоуничиженія одной стороны, умѣнья жить умомъ и опытомъ другаго. М-ссъ Тренсомъ смутно предчувствовала гнетъ этого неизмѣннаго факта. Между тѣмъ, она крѣпко держалась за вѣру въ то, что обладаніе этимъ сыномъ есть самая лучшая цѣль ея жизни; безъ этой цѣли, съ однимъ воспоминаніемъ вмѣсто спутника, жизнь была бы слишкомъ безотрадна, слишкомъ страшна для нея. Раньше или позже, какимъ бы то ни было путемъ, она вырветъ дѣдовское наслѣдіе изъ когтей закона и передастъ Гарольду. Такъ или иначе, ненавистный Дурфи, идіотъ, пристрастившійся къ недостойной жизни, сойдетъ съ дороги; развратъ убьетъ его. Между тѣмъ имѣніе обременилось долгами: перспектива наслѣдниковъ стала весьма незавидной. Гарольдъ долженъ уѣхать и сдѣлать себѣ карьеру; и этого ему самому страстно хотѣлось. Подобно всѣмъ энергическимъ натурамъ, онъ твердо вѣрилъ въ свое счастье; онъ весело простился съ нею и обѣщалъ разбогатѣть. Несмотря на всѣ прошлыя разочарованія, возможное обогащеніе Гарольда послужило почвой для воздушныхъ замковъ его матери. Счастье ему не измѣнило; но ея ожиданія не сбылись. Жизнь ея сложилась точно неудавшійся праздникъ: музыканты обманули и не пришли, гости не пріѣхали, или пріѣхали тѣ, которыхъ не ждали, и къ концу вечера не осталось ничего, кромѣ тоскливой усталости -- результата безплодныхъ усилій. Гарольдъ отправился съ посольствомъ въ Константинополь, подъ покровительствомъ знатнаго родственника, кузена матери; ему предстояло сдѣлаться дипломатомъ и проложить себѣ путь на самыя верхнія ступени общественной жизни. Но счастье его приняло другой оборотъ: онъ спасъ жизнь одному армянскому банкиру, который изъ благодарности сдѣлалъ ему предложеніе, плѣнившее его практическій умъ больше проблематическихъ надеждъ дипломатіи и знатнаго родства. Гарольдъ сдѣлался купцомъ и банкиромъ въ Смирнѣ. Бремя шло, а онъ не старался найдти возможность посѣтить родину и прежній домъ и не выказывалъ ни малѣйшаго желанія ввести мать въ свою интимную жизнь, просилъ подробныхъ писемъ объ Англіи и отвѣчалъ очень коротенькими, сухими записочками. М-ссъ Тренсомъ привыкла писать постоянно сыну, но мало-по малу безплодные годы подорвали ея надежды и стремленія; возрастающая забота о деньгахъ изнурила ее, и она больше готовилась услышать что нибудь дурное о своемъ распутномъ первенцѣ, чѣмъ отрадное и утѣшительное о Гарольдѣ. Она стала жить исключительно мелкими, непосредственными заботами и занятіями, и, какъ всѣ женщины страстныя и сильныя, которымъ жизнь не даетъ ни широкой дѣятельности, ни глубокихъ симпатій, у ней сложилось множество мелочныхъ, но упорныхъ привычекъ, множестію своеобразныхъ воззрѣній, въ которыхъ она не терпѣла противорѣчія. Она привыкла наполнять пустоту жизни приказаніями фермерамъ, раздаваніемъ лекарствъ бѣднымъ больнымъ, мелкими тріумфами въ торговыхъ сдѣлкахъ и личной экономіи и отпарированіемъ ѣдкихъ замѣчаній леди Дебарри колкими эпиграммами. Такимъ образомъ, жизнь ея проходила годами, и наконецъ желаніе, томившее ее еще въ цвѣтущую пору молодости, исполнилось -- но когда уже волоса у ней посѣдѣли, лицо стало тревожнымъ и безотраднымъ, какъ и самая жизнь ея. Между тѣмъ пришла съ Джерсея вѣсть о смерти Дурфи-идіота. Гарольдъ сталъ законнымъ наслѣдникомъ; богатство пріобрѣтенное имъ въ чужихъ краяхъ, дастъ ему возможность освободить землю изъ-подъ тяжелаго долга; теперь стоитъ вернуться домой. Жизнь ея наконецъ перемѣнится: солнце, проглядывающее изъ-за тучъ, пріятно, хотя бы ему предстояло скоро совсѣмъ закатиться. Надежды, привязанности, лучшая, сладчайшая доля ея воспоминаній -- воспрянули изъ-подъ гнета зимней спячки, и опять ей показалось великимъ благомъ имѣть втораго сына, стоившаго ей во многихъ отношеніяхъ такъ дорого. Но тутъ представились обстоятельства, на которыя она не расчитывала. Когда хорошія вѣсти дошли до Гарольда, и онъ объявилъ, что возвратится, какъ только устроитъ дѣла, онъ въ первый разъ сообщилъ матери, что женился на чужбинѣ, что гречанка жена его умерла, но что онъ привезетъ домой маленькаго мальчика -- прелестнаго внука ей и наслѣдника себѣ. Гарольдъ, сидя у себя въ Смирнѣ, воображалъ себѣ мать доброй старушкою, живущею безъ всякихъ претензій въ захолустьѣ, и думалъ, что она придетъ въ восторгъ, когда узнаетъ, что у ней есть здоровенькій, хорошенькій внукъ, и не станетъ справляться о подробностяхъ долго-скрываемаго брака.
М-ссъ Тренсомъ скомкала это письмо въ первомъ порывѣ негодованія. Но въ теченіи мѣсяцевъ, истекшихъ до возвращенія Гарольда, она приготовилась подавлять всѣ упреки и вопросы, которые могли бы огорчить или раздражить сына, приготовилась не идти противъ его желаній, каковы бы они ни были. Она все еще ждала его возвращенія съ нетерпѣніемъ; нѣжность и удовлетворенная гордость согрѣютъ ея послѣдніе годы. Она не знала, какимъ сталъ теперь Гарольдъ. Онъ конечно долженъ былъ излѣниться во многихъ отношеніяхъ; и хотя она говорила себѣ это, образъ знакомый, образъ дорогой и милый, неизмѣнно преобладалъ надъ новыми образами, вызываемыми разсудкомъ.
И такимъ образомъ, идя къ нему навстрѣчу, она думала, надѣялась обнять въ немъ прежняго сына, найдти въ немъ маленькаго оболгавшаго кумира своей страстной, бурной молодости. Не прошло и часа, какъ всѣ эти мечты и надежды безслѣдно разсѣялись. Женскія надежды -- солнечные лучи: тѣнь уничтожаетъ, убиваетъ ихъ. Тѣнь, упавшая на мечты и надежды м-ссъ Тренсомъ во время перваго свиданія съ сыномъ, была -- предчувствіе безполезности, безсилія. Если Гарольдъ выкажетъ расположеніе уклониться отъ пути, о которомъ она для него мечтала, если онъ приметъ ненавистное для нея направленіе,-- она предвидѣла, что ея слова, ея увѣщанія ни къ чему не послужатъ. Равнодушіе Гарольда ко всему, что не входило въ личные его виды, что не соотвѣтствовало личнымъ его цѣлямъ и стремленіямъ, отозвалось на ней такъ, какъ будто бы она почувствовала, что возлѣ нея опустилась огромная птица и позволила ей погладить себя по головѣ на минуту, потому только, что рядомъ съ нею лежалъ кусокъ мяса,