-- Нѣтъ, сэръ, я не стану васъ задерживать напрасно, сказалъ онъ болѣе твердымъ голосомъ, чѣмъ прежде.-- Давно ли эти вещи находятся у васъ?
-- О, болѣе двадцати лѣтъ, сказалъ Христіанъ безпечно. Ему было далеко не но себѣ подъ настойчивыми распросами священника, но именно потому онъ старался подавлять въ себѣ нетерпѣніе.
-- Вы вѣроятно бывали и во Франціи и въ Германіи?
-- Я бывалъ въ большей части континентальныхъ государствъ.
-- Потрудитесь написать мнѣ ваше имя, сказалъ Лайонъ, макая перо въ чернилицу и подавая его вмѣстѣ съ листомъ бумаги.
Христіанъ очень удивился, но нисколько не встревожился. Перебирая мысленно разныя предположенія, чтобы объяснить себѣ любопытство священника, онъ остановился на одномъ изъ нихъ, и на такомъ, въ которомъ для него собственно не могло быть ничего непріятнаго или невыгоднаго. Но онъ все-таки боялся выдать себя.
-- Прежде чѣмъ исполнить ваше желаніе, сэръ, сказалъ онъ, кладя перо и глядя Лайону въ лицо, мнѣ бы хотѣлось знать причину, почему вы обращаетесь ко мнѣ съ такими вопросами. Вы для меня человѣкъ чужой -- отличный человѣкъ, я въ этомъ не сомнѣваюсь,-- но всѣ мои отношенія къ вамъ должны ограничиться полученіемъ отъ васъ найденныхъ предметовъ. Вы все еще сомнѣваетесь, что они принадлежатъ мнѣ. Вы можетъ быть желаете, чтобы я сказалъ вамъ примѣты медальона. На одной сторонѣ его сложенныя руки и голубые цвѣты, а на другой имя Анетъ вокругъ пряди волосъ подъ стекломъ. Больше мнѣ вамъ сообщать нечего. Если вамъ угодно знать что-нибудь больше обо мнѣ, вы потрудитесь объяснить мнѣ, почему именно вы этого желаете. Ну-съ, сэръ, что же вы мнѣ на это скажете?
Рѣзкій тонъ этихъ словъ и холодный взглядъ, которымъ они сопровождались, произвели на Лайона такое впечатлѣніе, какое производитъ ледяная вода на воспаленную голову больнаго. Онъ откинулся назадъ на спинку кресла въ крайней нерѣшимости и безпомощности. Есть ли какая-нибудь возможность говорить о печальномъ и священномъ прошломъ въ отвѣтъ на такое воззваніе? Страхъ, съ которымъ онъ ожидалъ прихода этого человѣка, сильно подтвержденное подозрѣніе въ томъ, что онъ дѣйствительно былъ мужемъ Анеты, увеличивали антипатію, вызванную его взглядами и манерами. Впечатлительный, нервный священникъ предчувствовалъ инстинктивно, что слова, которыя будутъ ему стоить страшныхъ мучительныхъ усилій, подѣйствуютъ на этого человѣка не болѣе, какъ прикосновеніе нѣжныхъ пальцевъ подѣйствовало бы на желѣзную перчатку. А если этотъ человѣкъ отецъ Эсѳири -- всякое лишнее слово поведетъ къ безвозвратнымъ и, можетъ быть, тяжелымъ для нея послѣдствіямъ. Густымъ туманомъ заволокло передъ Лайономъ стезю долга: трудный вопросъ, почти рѣшенный въ теченіе долгихъ размышленій ночи, снова сдѣлался темнымъ и смутнымъ. И все это сложилось въ возможный призракъ грознаго бѣдствія. Ничего не слѣдуетъ дѣлать сегодня; нужно отложить и еще подумать. Онъ отвѣчалъ Христіану тихо и кротко:
-- Вы правы, сэръ; вы мнѣ сказали все, что я спрашивалъ. Я не имѣю никакого права задерживать дольше вашу собственность. Онъ передалъ Христіану записную книгу и цѣпочку. Христіанъ посмотрѣлъ на него очень внимательно и, опуская вещи въ карманъ, сказалъ равнодушнымъ тономъ:
-- Очень хорошо, сэръ. Затѣмъ прощайте.