-- Прощайте, сказалъ Лайонъ. Но когда за гостемъ заперлась дверь, онъ почувствовалъ то смѣшеніе досады и удовольствія, которыя испытываютъ при отсрочкѣ какого-нибудь затрудненія всѣ умы нерѣшительные. Все дѣло было еще впереди. Возможность развѣдать все что нужно объ отношеніяхъ этого человѣка къ нему и къ Эсѳири была все еще передъ нимъ.
Христіанъ, идя домой, думалъ:-- У этого старья какая-нибудь тайна въ головѣ. Едва ли онъ знаетъ что-нибудь обо мнѣ; скорѣе о Байклифѣ. Но Байклифъ былъ джентльменъ: что же у него могло быть общаго съ этимъ старымъ сумасбродомъ?
ГЛАВА XV.
Лайонъ, послѣ ухода Христіана, поспѣшилъ сообщить. Феликсу, что порученіе его исполнено. Во весь остальной день его отчасти отвлекала отъ тревожныхъ мыслей необходимость исполнять обычныя служебныя обязанности, въ число которыхъ вошелъ и выговоръ непокорнымъ пѣвчимъ; а послѣ вечерняго митинга, онъ былъ такъ утомленъ, что отправился спать, ничего не замѣчая и не припоминая, Но когда онъ всталъ на слѣдующее утро, умъ, возвратясь къ обычной своей дѣятельности, остановился на письмѣ Филиппа Дебарри, все еще лежавшемъ у него на столѣ, и остановился именно на той фразѣ, которая вчера, не обратила на себя особеннаго вниманія: -- Я буду считать себя вдвойнѣ счастливымъ, если вы; мнѣ современемъ укажете на какой-нибудь способъ доставить вами такое же живое удовольствіе, какое я теперь испытываю, благодаря скорому и полному устраненію тревоги, которымъ я обязанъ вашему предусмотрительному образу дѣйствія.
Чтобы понять, какимъ образомъ въ кризисѣ чисто личной тревоги и борьбы эти слова могли навести священника именно на ту мысль, которая въ немъ сложилась, мы должны имѣть въ виду, что его уже много лѣтъ терзало сознаніе промежутка въ жизни, въ которомъ онъ измѣнилъ тому, что считалъ высшимъ призваніемъ человѣка,-- призванію духовника. Во всякой возвышенной, благородной душѣ временное отступничество отъ идеи, положенной въ основу жизни, влечетъ за собою всегда реакцію болѣе сильнаго и болѣе чистаго самоотверженія, сопровождаемаго самоуничиженіемъ и страстнымъ укоромъ совѣсти. Такъ было и съ высокой идеей, воодушевлявшей маленькаго Руфуса Лайона. Разъ въ жизни мятежное увлеченіе сдѣлало его слѣпымъ и глухимъ: онъ отдался личнымъ своимъ человѣческимъ желаніямъ, и далъ угаснуть пламени на жертвенникѣ; но какъ душа, преисполненная истиннаго раскаянія, ненавидитъ свое недостойное заблужденіе и проситъ отъ всей предстоящей жизни суроваго долга вмѣсто радостей, и тяжкаго труда вмѣсто покоя, такъ Руфусъ постоянно выжидалъ случая пожертвовать какою-нибудь личной выгодой, какимъ-нибудь личнымъ благомъ великому общественному благу.
И вотъ явился случай комбинаціей такихъ неисповѣдимыхъ событій, въ которыхъ какъ будто сказалось указаніе Божества не оставлять безъ особеннаго вниманія даже самыхъ мелочныхъ словъ и поступковъ,-- случай возстановить драгоцѣнную для Руфуса Лайона правду. Ничего не могло быть болѣе тяжелымъ и непріятнымъ для ревностнаго проповѣдника, терпѣвшаго недостатокъ не въ аргументахъ, а только въ противникахъ и слушателяхъ,-- ничего не могло быть для него прискорбнѣе мысли, что въ отечествѣ его есть тысячи тысячъ каѳедръ, гораздо выгоднѣе поставленныхъ въ зданіяхъ несравненно шире и больше Мальтусова подворья -- въ зданіяхъ, которыя могутъ собирать въ себя огромныя массы людей, и что эти каѳедры заняты, или, правильнѣе, обременены людьми, получившими высшее образованіе въ древнихъ педагогическихъ центрахъ и разсыпающихъ плоды этого высшаго образованія въ проповѣдяхъ, разведенныхъ жиденькой моралью или безобразными выводами изъ данныхъ, лѣпящихся на гнилыхъ подмосткахъ. И всякому сердечному сокрушенію, всякой искренней, глубокой досадѣ свойственно постепенно сосредоточиваться. Искренняя антипатія собаки къ кошкамъ вообще непремѣнно принимаетъ форму негодующаго лая на сосѣднюю черную кошку, какъ только та вздумаетъ перешагнуть на чужіе предѣлы. Сарказмъ Лайона былъ довольно рѣзокъ, когда онъ вообще принимался распространяться о высшемъ образованіи проповѣдниковъ, проявляющемся въ минимумѣ ихъ проповѣдей. Но главнымъ его оселкомъ былъ примѣръ такой пагубной системы въ липѣ ректора Треби Магна. Мудрено было бы сказать что-нибудь положительное противъ достопочтеннаго Августа Дебарри; его можно было бы только упрекнуть въ отрицательныхъ свойствахъ. И добрый Руфусъ былъ слишкомъ простъ и чистъ душею, для того чтобы особенно радоваться этому. Онъ не видѣлъ ничего особенно пріятнаго въ изобличеніи противника въ какомъ-нибудь коренномъ дурномъ качествѣ или порокѣ; онъ избѣгалъ останавливаться на картинахъ грубости или жестокости, и негодованіе его обыкновенно возбуждалось только тѣми нравственными и умственными промахами и заблужденіями, которые помрачаютъ душу, но не искажаютъ и не унижаютъ ее. Еслибы ректоръ былъ менѣе почтеннымъ человѣкомъ, Руфусъ вѣроятно не сталъ бы съ нимъ тягаться; по въ настоящемъ случаѣ, видя въ немъ только воплощеніе помрачающаго душу заблужденія, чуждаго впрочемъ низкихъ пороковъ, пятнаемыхъ презрѣніемъ въ мірской жизни, онъ находилъ необходимымъ и даже пріятнымъ вступить съ нимъ въ діалектическій поединокъ на глазахъ всего требіанскаго общества и разослать затѣмъ письменнный отчетъ объ этомъ главнѣйшимъ органамъ диссентерскаго толка. Порокъ но существу своему тупъ -- это глухое, слѣпое чудовище, недоступное доводамъ: но Духъ можетъ бороться съ нимъ и одолѣвать его незримыми путами. Безхитростная вдохновенная проповѣдь бываетъ часто стрѣлою, пронзающей и пробуждающей спящую загрубѣлую совѣсть. Но блестящая мысль и утонченная діалектика -- избранныя орудія небеснаго промысла, и потому тѣ, которымъ ввѣрено такое орудіе, не имѣютъ права предаваться праздности.
Такъ вотъ онъ, давно желанный случай. Вотъ обѣщаніе -- выраженіе искренняго желанія -- со стороны Филиппа Дебарри доставить посильное удовольствіе Руфусу Лайону. Какъ избранникъ Божій и примѣрный индепендентскій священнослужитель, Энсворсъ, поступилъ въ подобномъ случаѣ въ Амстердамѣ? Онъ непрестанно думалъ только о преуспѣяніи великаго дѣла, и предложеніе личнаго возмездія превратилъ въ гласное состязаніе съ евреемъ о главныхъ таинствахъ вѣры. Вотъ ему примѣръ, вотъ несомнѣнно указаніе свыше. Онъ, Руфусъ Лайонъ, воспользуется случаемъ, чтобы потребовать публичнаго состязанія съ ректоромъ объ устройствѣ истинной церкви.
Что за дѣло, что его внутренно терзала тревога относительно личныхъ, частныхъ дѣлъ и фактовъ прошлой жизни? Опасность погрязнуть въ узенькой трущобѣ личныхъ интересовъ -- только еще сильнѣе побуждала его къ дѣлу съ болѣе широкимъ смысломъ и затрогивавшему благосостояніе всей Англіи вообще. Онъ окончательно рѣшился. Прежде чѣмъ сойдти въ это утро къ завтраку, онъ написалъ Филиппу Дебарри слѣдующее письмо:
"Сэръ, перечитывая ваше вчерашнее письмо, я нашелъ въ немъ слѣдующія слова: Я буду считать себя вдвойнѣ счастливымъ, если вы мнѣ современемъ укажете на какой-нибудь способъ доставить вамъ такое же живое удовольствіе, какое, я теперь испытываю, благодаря скорому и полному устраненію тревоги, которымъ я обязанъ вашему предусмотрительному образу дѣйствія.
"Мнѣ не безъ извѣстно, сэръ, что въ обычаяхъ свѣта есть формулы такъ называемой вѣжливости, которымъ высказывающіе и выслушивающіе ихъ не придаютъ точнаго значенія, хотя считаютъ ихъ непремѣнно своею обязанностью. Я не стану теперь утверждать, что это не что иное какъ злоупотребленіе слова, потому что не думаю, чтобы, высказывая вышеприведенныя мною слова, вы подлежали упреку въ употребленіи фразъ, невидимому имѣющихъ специфичное значеніе, но на дѣлѣ составляющихъ не больше, какъ то, что называется учтивой формальностью. Я вполнѣ увѣренъ, сэръ, что вы употребили эти слова по зрѣломъ размышленіи, совершенно искренно и съ твердымъ намѣреніемъ привести ихъ въ случаѣ надобности въ исполненіе. Никакое другое предположеніе съ моей стороны не могло бы соотвѣтствовать вамъ, какъ молодому человѣку, стремящемуся -- хотя ошибочнымъ и ложнымъ путемъ -- привить прекрасные плоды общественныхъ добродѣтелей къ народу и къ государственнымъ учрежденіямъ.