-- Я узнаю, кто и что онъ такое, если въ этомъ окажется надобность, надѣюсь. А теперь я сію минуту сажусь въ карету и ѣду къ Гаукинсу. Вы со мной не поѣдете?
Когда Гарольдъ вышелъ, красивое лицо Джермина окончательно помрачилось. Онъ никогда, не допускалъ лицо- свое до такого выраженія въ присутствіи другихъ, и даже весьма рѣдко наединѣ, потому что ему не вѣрилось какъ-то, чтобы какая бы ни было игра окончательно повернулась противъ него. До сихъ поръ ему везло счастіе. Новыя обстоятельства, можетъ быть, выгородятъ его и въ этомъ случаѣ; и если даже отношенія между нимъ и Гарольдомъ дойдутъ ли послѣдней крайности, онъ расчитывалъ все-таки на какой-нибудь рессурсъ.
-- Онъ очевидно хочетъ разсмотрѣть все съ лица и съ изнанки, сказалъ Джерминъ самому себѣ. Я увѣренъ, что онъ ужъ пронюхалъ, въ чемъ дѣло; онъ навѣрно подозрѣваетъ кой-что насчетъ займа, сдѣланнаго на имя Джонсона. У него чертовская способность къ дѣламъ -- этого отрицать нельзя; но мнѣ непремѣнно слѣдуетъ дать ему почувствовать, что нея его семья держалась до сихъ поръ мною. Я право не знаю, что бы съ ними было безъ меня; и если дѣло дойдетъ до взвѣшиванія, то я нисколько не сомнѣваюсь, въ которой чашечкѣ перевѣситъ признательность. Я не думаю, чтобы онъ былъ способенъ ощущать эту признательность,-- но онъ можетъ почувствовать кое-что другое; и если онъ вздумаетъ угрожать мнѣ, я знаю, чѣмъ ему зажать ротъ. Тренсомы обязаны мнѣ гораздо больше, чѣмъ я имъ.
Такимъ образомъ Джерминъ внутренно аппелировалъ противъ толкованія, которое близкое его знакомство съ закономъ могло бы придать нѣкоторымъ фактамъ прошлаго.
Я зналъ людей, не признававшихъ чувства благодарности и вовсе вычеркивавшихъ его изъ списка добродѣтелей, но при ближайшемъ наблюденіи оказывалось, что если они никогда не чувствовали признательности, то только за неимѣніемъ случая, и что они нетолько не презираютъ благодарность, но смотрятъ на нее какъ на добродѣтель, наиболѣе обязательную, по отношенію къ нимъ самимъ.
ГЛАВА XVIII.
Джерминъ не забылъ сходить вечеромъ къ священнику на Мальтусово подворье. Досада, страхъ и недовѣріе, вызванные въ немъ Гарольдомъ Тренсомомъ середи дня, обусловливались такими многосложными причинами, что не могли разсѣяться даже къ восьми часамъ. Но когда онъ вышелъ изъ дома Лайона, онъ почти торжествовалъ въ сознаніи, что онъ, и онъ одинъ обладалъ фактами, которые, сгруппированные извѣстнымъ образомъ, составляли тайну, дававшую ему новую власть надъ Гарольдомъ.
Лайонъ, ища помощи отъ человѣка, обладающаго змѣиной мудростью, которая хотя не была запрещена, но тѣмъ не менѣе была недоступна, невозможна для его голубиной кротости, постепенно, невольно высказалъ адвокату всѣ поводы, побуждавшіе его развѣдывать правду о человѣкѣ, называемомъ Морисомъ Христіаномъ: онъ показалъ ему всѣ свои драгоцѣнности: медальонъ, письма и свидѣтельство о бракосочетаніи. И Джерминъ утѣшилъ его торжественнымъ обѣщаніемъ разузнать безъ всякаго скандала, безъ всякихъ предварительныхъ объясненій, былъ ли этотъ человѣкъ дѣйствительнымъ мужемъ Анеты, Морисомъ Христіаномъ Байклифомъ.
Джерминъ имѣлъ полное основаніе думать, что онъ уже пришелъ къ вѣрному заключенію по этому предмету. Но онъ хотѣлъ вмѣстѣ съ тѣмъ узнать немножко побольше объ этомъ человѣкъ и оставить Лайона въ невѣдѣніи до поры до времени -- предосторожность немудреная и нелишняя въ дѣлѣ, о которомъ священнику такъ тяжело было говорить. Удобный случай добиться свиданія съ Христіаномъ навѣрно представится очень скоро -- можетъ быть даже завтра. Джерминъ видѣлъ его нѣсколько разъ, хотя не находилъ надобности обращать на него особеннаго вниманія; онъ слышалъ, что повѣренный Филиппа Дебарри часто бываетъ по дѣламъ въ городѣ, и по всей вѣроятности онъ будетъ тамъ и тогда, когда рынокъ взволнуется политическими стремленіями, и на сценѣ появится новый кандидатъ Мірокъ, центромъ котораго была Треби Магна, разумѣется жаждалъ увидѣть молодаго Тренсома, возвратившагося съ востока, богатаго какъ жидъ и выдающаго себя за радикала -- черта, въ одинаковой степени неопредѣленная въ понятіяхъ различныхъ почтенныхъ плательщиковъ подати, пріѣзжавшихъ на рыночную площадь въ клейменыхъ телѣгахъ или въ наслѣдственныхъ гигахъ. Мѣста въ окнахъ были заблаговременно заняты наиболѣе нарядными шляпками; но вообще, кандидатъ-радикалъ не возбуждалъ особеннаго участія въ женщинахъ, даже въ средѣ требіанскихъ диссентеровъ болѣе зажиточныхъ классовъ. Многія барыни, изъ ходившихъ въ капеллу, не безъ удовольствія припоминали, что ихъ семьи принадлежали нѣкогда къ церкви, другія говорили даже, что политика испортила старинныя сосѣдскія отношенія и раздѣлила друзей съ одинаковыми воззрѣніями на многіе практическіе вопросы жизни; другіе, болѣе меланхолическаго темперамента, говорили, что лучше было бы, еслибъ люди поменьше думали о преобразованіи парламента и побольше о средствахъ угодить Богу. Безукоризненныя диссентерскія матроны, въ родѣ м-ссъ Мускатъ, которую въ молодости немилосердно тянули въ корсетъ и возили въ коротенькихъ и узенькихъ юбочкахъ,-- никогда не сочувствовали борьбѣ за свободу и даже подозрѣвали въ душѣ, что примѣненіе религіи къ мірскимъ дѣламъ только унижаетъ ея истинное значеніе. Съ тѣхъ поръ какъ на Мальтусовомъ подворьѣ поселился Лайонъ, къ религіи стала сильно примѣшиваться политика; но во всякомъ случаѣ, какъ бы то ни было, барыни эти никогда не хаживали слушать разглагольствованій на рыночную площадь, и никогда и низачто не пойдутъ.
Эсѳирь слышала отъ нѣсколькихъ знакомыхъ дѣвушекъ, что онѣ намѣреваются занять верхнее окно москатильщика, и ей хотѣлось спросить у отца, не придумаетъ ли онъ ей удобнаго и приличнаго мѣста, откуда бы она тоже могла видѣть и слышать. Въ ней говорили два несообразныя, несовмѣстныя побужденія. Она знала, что Феликсъ серіозно интересовался всѣми общественными вопросами, и думала, что въ число ея недостатковъ онъ ставилъ ея равнодушіе въ этомъ отношеніи. Она задалась непремѣнной задачей постичь тайну энтузіасма, оживлявшаго, воодушевлявшаго въ глазахъ его всѣ, даже самыя пошлыя, пустыя формы жизни. И вѣдь не также она была глупа, чтобы не понять этого. Но этотъ самоисправляющій мотивъ былъ отчасти подавленъ мотивомъ инаго рода. Гарольдъ Тренсомъ, человѣкъ съ такой изящной наружностью и вѣжливыми манерами, былъ очень пріятнымъ явленіемъ въ ея однообразной жизни, и ей очень хотѣлось увидѣть его еще разъ: онъ переносилъ ея воображеніе въ ту блестящую и роскошную жизнь, о которой она грезила и мечтала безъ мучительнаго усилія, какое было необходимо для того, чтобы подняться до умственныхъ, духовныхъ условій, которыя поставили бы ее на одинъ уровень съ Феликсомъ Гольтомъ. И это-то, менѣе странное, непривычное побужденіе говорило въ ней громче и сознательнѣе, когда она поджидала отца къ завтраку. Съ какой стати, въ самомъ дѣлѣ, ей такъ много думать и тревожиться о Феликсѣ?