По правую руку отъ него, на красныхъ бархатныхъ подушкахъ, стояли на колѣняхъ хозяинъ и хозяйка дома, величественные въ своей старческой красотѣ. По лѣвую виднѣлись молодыя лица Антони и Катерины, во всей поразительной противоположности своего колорита: онъ, съ своимъ классическимъ профилемъ и нѣжнымъ цвѣтомъ; она -- черноглазая и темная, какъ истинное дитя юга. Далѣе, на красныхъ коврахъ, стояли, преклонивъ колѣна, слуги: женщины подъ предводительствомъ мистрисъ Беллами, опрятной старой домоправительницы, въ чепцѣ и передникѣ снѣжной бѣлизны, и мистрисъ Шарпъ, разряженной камеристки леди Чеверель, съ лицомъ нѣсколько кислымъ; мущины -- подъ предводительствомъ мистера Беллами, дворецкаго, и мистера Уарена, почтеннаго камердинера сэръ-Кристофера.
Мистеръ Гильфиль обыкновенно читалъ нѣсколько отрывковъ изъ вечернихъ молитвъ, кончавшихся простымъ прошеніемъ: "Просвѣти мракъ нашъ."
За тѣмъ всѣ поднялись, и слуги вышли, раскланявшись и присѣвъ въ дверяхъ. Семейство возвратилось въ гостинную, всѣ пожелали другъ другу покойной ночи и разошлись, и спокойный сонъ вскорѣ объялъ всѣхъ, за исключеніемъ двухъ. Катерина долго плакала и, заснувъ наконецъ отъ утомленія, какъ ребенокъ еще долго рыдала во снѣ. Менардъ Гильфиль заснулъ еще позже, и все думалъ о томъ: вѣрно она теперь плачетъ.
Капитанъ Вибрау, отпустивъ своего камердинера въ одиннадцать часовъ, скоро погрузился въ сладкій сонъ; его правильное лицо, какъ красивый камей, отдѣлялось отъ бѣлой подушки.
ГЛАВА III.
Предыдущая глава дала проницательному читателю достаточное понятіе о томъ, что происходило въ Чеверельскомъ замкѣ, лѣтомъ 1788 года. Въ это лѣто, какъ извѣстно, великая Французская нація находилась въ страстномъ броженіи, не предвѣщавшемъ ничего добраго. И въ душѣ нашей маленькой Катерины также происходила ужасная борьба. Бѣдная птичка начинала метаться и биться въ желѣзной клѣткѣ неумолимой судьбы, и очевидна была опасность, что если продлится эта борьба, то бѣдное трепещущее сердце не вынесетъ долѣе.
Но если, какъ я надѣюсь, ваше участіе нѣсколько возбуждено къ Катеринѣ и ея друзьямъ въ Чеверельскомъ замкѣ, то вы вѣроятно спрашиваете себя, какъ попала она сюда. Какими судьбами это нѣжное дитя юга, съ лицомъ, краснорѣчиво говорящимъ вамъ о темносинемъ небѣ, оливковыхъ рощахъ, таинственно освѣщенныхъ мадонахъ, очутилось въ этомъ величественномъ замкѣ, подлѣ гордой бѣлокурой леди Чеверель, словно яркій колибри, сидящій въ паркѣ, на вѣткѣ вяза, рядомъ съ великолѣпнѣйшимъ бѣлымъ голубемъ? И говорила она къ тому же по англійски совершенно чисто, и молилась по протестантскому обряду. Ее вѣроятно привезли въ Англію въ самомъ раннемъ дѣтствѣ? Именно такъ.
Во время послѣдняго путешествія по Италіи сэръ-Кристофера и его жены, за пятнадцать лѣтъ до начала нашего разказа, они долго жили въ Миланѣ, гдѣ сэръ-Кристоферъ, который страстно любилъ готическую архитектуру и задумалъ превратить свой незатѣйливый деревенскій домъ въ образецъ готическаго замка, ревностно принялся изучать всѣ подробности этого мраморнаго чуда, собора. Здѣсь леди Чеверель, какъ во всѣхъ другихъ итальянскихъ городахъ, гдѣ ей случалось жить довольно долго, взяла себѣ учителя пѣнія: въ то время она не только любила и понимала музыку, но и была одарена прекраснымъ сопрано. Въ тѣ дни, и самые богатые люди употребляли переписанныя ноты, и много людей, не походившихъ ни въ чемъ другомъ на Жанъ Жака, походили на него въ томъ, что снискивали себѣ пропитаніе "à copier la musique à tant la page." Леди Чеверель понадобился перепищикъ, и маэстро Албани вызвался прислать ей знакомаго ему poveraccio, отличавшагося четкостью и правильностью своего почерка. Къ несчастію, говорилъ маэстро Антоніо, этотъ poveraccio не всегда совершенно въ своемъ умѣ, вслѣдствіе чего дѣло его шло иногда довольно медленно; но прекрасная синьйора сдѣлаетъ доброе дѣло, если дастъ занятіе бѣдному Сарти.
На другое утро, мистрисъ Шарпъ, въ то время цвѣтущая и видная женщина лѣтъ тридцати-трехъ, вошла къ своей госпожѣ и сказала ей:
-- Извините, миледи, въ передней стоятъ какой-то оборванный, нечистоплотный человѣкъ, и говоритъ, что его прислалъ къ вашей милости учитель пѣнія. Но я полагаю, что вы не захотите его видѣть. Онъ, вѣроятно, просто нищій.