-- Нѣтъ, нѣтъ, приведите его сейчасъ сюда.
Мистрисъ Шарпъ удалилась, пробормотавъ что-то про "блохъ и хуже того." Она вовсе не была охотницей до прекрасной Италіи и ея обитателей, и несмотря на глубокое свое уваженіе къ сэръ-Кристоферу и своей госпожѣ, не могла иногда удержаться, чтобы не подивиться непостижимой прихоти своихъ господъ, покинувшихъ родной край, чтобы толкаться между "папистами, въ странѣ, гдѣ и бѣлья порядочно не умѣютъ вымыть, и гдѣ отъ всѣхъ людей такъ и несетъ чеснокомъ".
Тѣмъ не менѣе, минуту спустя, она ввела въ комнату не высокаго худаго человѣка, съ блѣднымъ, исхудалымъ лицомъ, безпокойнымъ блуждающимъ взглядомъ, который застѣнчиво, почти въ ноги поклонился леди Чеверель, что придавало ему видъ человѣка, долго просидѣвшаго въ одиночномъ заключеніи. И однако, сквозь весь этотъ упадокъ и грязь проглядывали слѣды чего-то молодаго и нѣкогда красиваго. Леди Чеверель, вовсе не сантиментальная и даже не очень чувствительная, была добра и любила расточать милости свои подобно богинѣ, благосклонно глядящей на калѣкъ и слѣпыхъ, поклоняющихся ей и взывающихъ къ ней. Она почувствовала состраданіе къ бѣдному Сарти, показавшемуся ей какимъ-то жалкимъ остаткомъ чего-то болѣе блестящаго; она ласково заговорила съ нимъ, объяснила ему, какія оперныя аріи она желаетъ имѣть переписанными, и его, казалось, согрѣли лучи ея голубыхъ глазъ, и когда онъ удалился съ тетрадями нотъ подъ мышкой, поклонъ его, хотя все такой же почтительный, былъ менѣе робокъ.
Лѣтъ десять, по крайней мѣрѣ, Сарти не видалъ ничего столь блестящаго, величественнаго и прекраснаго какъ леди Чевериль: то время давно прошло, когда онъ выступалъ на подмосткахъ, въ бархатѣ и перьяхъ, блестящимъ первымъ теноромъ одной короткой зимы. Увы! онъ совершенно лишился голоса на слѣдующую зиму, и съ тѣхъ поръ немногимъ былъ лучше надтреснувшей скрыпки, годной только на растопку печи. Подобно большей части итальянскихъ пѣвцовъ онъ мало зналъ самъ, чтобъ учить другихъ, и не будь у его красиваго почерка, онъ и его молодая, безпомощная жена; могли бы умереть съ голода. Послѣ рожденія его третьяго ребенка, свирѣпствовавшая въ городѣ горячка выбрала себѣ въ жертвы болѣзненную мать и двухъ старшихъ дѣтей, и заразила самого Сарти; онъ всталъ съ одра болѣзни разслабленный умомъ и тѣломъ, и съ четырехъ-мѣсячною, чуть дышавшею малюткой на рукахъ. Онъ жилъ надъ овощною лавкой; лавку эту содержала женщина,которая не отличалась кротостію нрава, и своимъ ростомъ и громкимъ голосомъ могла отвѣчать за мущину; но она сама была мать, и вслѣдствіе того сжалилась надъ бѣднымъ желтымъ, черноглазенькимъ bambinetto, и ухаживала за нимъ и за больнымъ его отцомъ. Здѣсь-то продолжалъ онъ жить, кой-какъ перебиваясь, благодаря маэстро Альбани, который доставлялъ ему работу. Вся жизнь его, казалось, заключалась въ этомъ ребенкѣ: онъ няньчился съ нимъ, игралъ съ нимъ, живя съ нимъ одинъ въ своемъ маленькомъ чуланчикѣ, и только тогда просилъ хозяйку дома присмотрѣть за его малюткой, когда ему случалось отлучиться изъ дому чтобы взять или отнести работу. Посѣтители лавочки часто могли видѣть маленькую Катерину, какъ сиживала она на кучѣ гороха и копалась въ ней, или подобно котенку, для совершенной безопасности, была опущена въ глубокую корзину.
Иногда, однако, Сарти оставлялъ свою малютку съ покровительницей другаго рода. Онъ былъ очень богомоленъ, и три раза въ недѣлю отправлялся въ соборъ, и всегда бралъ Катерину съ собой. Здѣсь, когда высокое утреннее солнце обогрѣвало миріады блещущихъ зубцовъ снаружи и боролось съ массивною мглою внутри, тѣнь человѣка съ ребенкомъ на рукахъ пробиралась къ маленькой мишурной мадоннѣ, висѣвшей въ отдаленномъ уголку близь хора. Посереди всѣхъ величественныхъ красотъ этого великолѣпнаго собора, бѣдный Сарти обращался къ этому символу божественнаго милосердія, словно ребенокъ, окруженный чудною природой, и не видящій ни синяго неба, ни снѣжныхъ горъ, а съ бьющимся сердцемъ слѣдящій за какимъ-нибудь легкимъ перушкомъ или мотылькомъ, находящимся въ ту минуту въ уровень съ его глазомъ. Здѣсь-το, Сарти, посадивъ подлѣ себя Катерину на каменныя плиты, молился и возносился духомъ; и если случалась ему надобность зайдти куда-нибудь по близости, онъ оставлялъ ее здѣсь, передъ мадонной, и дѣвочка сидѣла совершенно смирно, улыбаясь, и какъ птичка щебеча сама съ собой. Когда Сарти возвращался, онъ всегда находилъ, что Благословенная въ женахъ сберегла его малютку.
Сарти такъ хорошо и скоро исполнилъ дѣло, заказанное ему леди Чеверель, что она опять отослала его съ кипой нотъ. Но теперь прошла недѣля, прошла другая, и Сарти не являлся и не отсылалъ ввѣренныхъ ему нотъ. Леди Чеверель уже сбиралась послать Уарена отыскать его по адресу, оставленному имъ, какъ въ одно утро, когда она готовилась выѣхать, слуга принесъ ей маленькій клочокъ бумаги, оставленный для нея зеленщикомъ, приходившимъ съ своею корзиной. На бумажкѣ были написаны на италіянскомъ языкѣ только три строчки дрожащею, невѣрною рукой:
"Не сжалится ли, Eccelent is sima, Христа ради, надъ умирающимъ человѣкомъ, и не посѣтитъ ли его?"
Леди Чеверель узнала почеркъ Сарти. Она тотчасъ же сѣла въ экипажъ, дала италіянскому кучеру адресъ Сарти, и приказала ему везти ее туда. Экипажъ остановился въ узкой и грязной улицѣ, противъ овощной лавочки, и широкій обращикъ женскаго пола тотчасъ же появился въ дверяхъ, къ великому ужасу мистрисъ Шарпъ, всегда отзывавшейся объ этой женщинѣ въ послѣдствіи съ отвращеніемъ, смѣшаннымъ съ негодованіемъ. La Pazzini (такъ звали лавочницу) впрочемъ улыбалась и присѣдала теперь очень любезно, и леди Чеверель, плохо понимавшая миланское нарѣчіе, поспѣшила окончить разговоръ съ нею, попросивъ ее провести къ синьйору Сарти. La Pazzini повела ее наверхъ по узкой темной лѣстницѣ, отворила двери, въ которую попросила ее войдти. Прямо противъ двери, на низкой жесткой постели, лежалъ Сарти. Глаза его были открыта, но онъ не сдѣлалъ ни малѣйшаго движенія, когда они вошли.
У ногъ его, на постели, сидѣла крошечная дѣвочка, лѣтъ, казалось, около трехъ; холщевый неуклюжій чепецъ покрывалъ ея маленькую головку, ножки ея были обуты въ кожаные сапожки, надъ которыми виднѣлись ея худенькія желтыя икры; блузочка, передѣланная изъ чего-то бывшаго прежде шелковою матеріей, довершала весь ея костюмъ. Ея черные большіе глаза, на ея желтенькомъ личикѣ, дѣлали впечатлѣніе двухъ драгоцѣнныхъ камней, вставленныхъ въ вырѣзанную изъ пожелтѣвшей слоновой кости каррикатурную головку. Она держала пустую стклянку и забавлялась, тѣмъ, что то закупоривала, то откупоривала ее.
La Pazzini подошла къ кровати и сказала:-- E ссо la nobiliuima s ignora! но вслѣдъ за тѣмъ громко воскликнула:-- Пресвятая Богородица! онъ умеръ!