Да, бѣднякъ умеръ. Письмо его не дошло вовремя, и онъ не успѣлъ исполнить своего намѣренія, и попросить богатую англійскую леди не оставить его маленькой Катерины. Мысль эта не покидала его слабой головы, съ тѣхъ поръ какъ онъ почувствовалъ, что болѣзнь его опасна. Она была богата, она была добра, она непремѣнно сдѣлаетъ что-нибудь для бѣдной сиротки. И потому онъ рѣшился послать этотъ клочокъ бумаги, благодари которому не выговоренная еще его просьба была исполнена, Леди Чеверель дала хозяйкѣ денегъ на похороны, и увезла Катерину, съ намѣреніемъ посовѣтоваться съ сэръ-Кристоферомъ на счетъ того, что съ нею дѣлать. Даже мистрисъ Шарпъ такъ была тронута картиной, которую она увидѣла, когда ее попрали, чтобы снести Катерину въ экипажъ, что прослезилась, хотя она вовсе не была подвержена этого рода слабости: она поставила себѣ за правило не дозволять себѣ плакать, оттого что слезы, какъ извѣстно, очень вредны для глазъ.
Возвращаясь въ гостиницу, леди Чеверель перебрала въ своемъ умѣ разные планы относительно Катерины, и наконецъ одинъ, изъ нихъ одержалъ верхъ надъ всѣми другими,-- почему бы имъ этого ребенка не увезти съ собою въ Англію и не воспитать у себя? Она уже была замужемъ двѣнадцать лѣтъ, и однако въ Чеверельскомъ замкѣ не раздавалось дѣтскихъ голосовъ, а эти звуки оживили и освѣжили бы старый домъ. Къ тому же, не богоугодное ли дѣло обратить эту маленькую папистку въ добрую протестантку, и привить по возможности англійскій плодъ къ этому итальянскому деревцу.
Сэръ-Кристоферу этотъ планъ очень понравился. Онъ любилъ дѣтей и тотчасъ же пристрастился къ черноглазой обезьянкѣ -- прозвище, которое онъ давалъ ей, въ продолженіи всей ея короткой жизни. Но ни ему, ни леди Чеверель и въ голову не приходило взять ее вмѣсто дочери, возвести ее до себя. Такая романическая мысль не представлялась ихъ знатному уму. Нѣтъ! ребенокъ будетъ воспитанъ въ Чеверельскомъ замкѣ, съ тѣмъ чтобы въ послѣдствіи быть полезнымъ въ домѣ, то-есть разматывать шерсть, вести счеты, читать вслухъ, словомъ всячески замѣнять благодѣтельницѣ своей очки, когда глаза ея начнутъ ослабѣвать.
Итакъ, мистрисъ Шарпъ было поручено замѣнить холщевый чепецъ, сапожки и шелковую юпочку болѣе приличною одеждой, и теперь, странно сказать, маленькая Катерина, тридцати-мѣсячное существованіе которой, казалось бы, далеко не было красно, впервые испытала, что такое сознательное горе. "Невѣдѣніе, сказалъ Аяксъ, есть зло безъ боли"; а также, полагаю я, и грязь, если судить по веселымъ лицамъ, соединеннымъ съ ней. Во всякомъ случаѣ чистоплотность часто бываетъ добромъ съ болью, какъ можетъ засвидѣтельствовать всякій, чье лицо подвергалось безжалостному тренію руки съ золотымъ кольцомъ на третьемъ пальцѣ. Если ты, читатель, не испыталъ этой пытки, я не могу требовать отъ тебя, чтобы ты составилъ себѣ хоть приблизительное понятіе о томъ, что приходилось Катеринѣ выносить отъ совершенно-новой для нея расточительности мистрисъ Шарпъ на воду и мыло. По счастію, это чистилище скоро слилось въ ея маленькой головкѣ съ немедленнымъ переходомъ въ блаженную обитель -- диванъ въ кабинетѣ леди Чеверель, гдѣ находились и игрушки, и собачка покорнаго нрава, безропотно переносившая маленькія мученія, и гдѣ, въ довершеніе, сэръ-Кристоферъ сажалъ ее иногда на одно колѣно и заставлялъ ее прыгать.
ГЛАВА IV.
Три мѣсяца послѣ этого важнаго въ жизнп Катерины событія, а именно, позднею осенью 1763 года, изъ трубъ Чеверельскаго замка такъ и валилъ дымъ, и вся прислуга дома съ волненіемъ ожидала возвращенія своихъ господъ послѣ двухлѣтняго отсутствія. Сильно было удивленіе мистрисъ Беллами, экономки, когда мистеръ Уаренъ высадилъ изъ кареты черноглазаго ребенка, и сильно въ мистрисъ Шарпъ было сознаніе своего превосходства въ опытности и знаніи свѣта, когда она вечеромъ, въ комнатѣ экономки, за теплымъ стаканомъ грога, передавала собравшимся вокругъ нея, равнымъ ей по чину членамъ прислуги, какимъ образомъ Катерина попала къ нимъ въ домъ. Уютная то была комната и пріятно въ ней было собираться въ холодный ноябрьскій вечеръ. Глубокій, обширный каминъ, съ горѣвшими посереди его огромными полѣньями, съ милліонами искръ, летѣвшихъ въ темную трубу, уже одинъ представлялъ собою живописную картину; надъ нимъ красовалась надпись, тонко вырѣзанная старинными готическими буквами, на широкой деревянной доскѣ, вставленной въ стѣну: "Бойся Бога и чти царя". А за обществомъ, образовавшимъ полумѣсяцъ вокругъ пылающаго огня, что за глубокое пространство въ таинственномъ полусвѣтѣ, гдѣ воображенію былъ просторъ разыграться! Въ самой глубинѣ комнаты, что за высокій богатырскій столъ, на рѣзныхъ массивныхъ ножкахъ! а вдоль стѣнъ, какія шкапы и полки, говорящіе уму о. безконечныхъ запасахъ абрикосоваго варенья и другихъ хозяйственныхъ прелестей! Двѣ-три картины неизвѣстно какъ попали сюда, и составляютъ пріятныя темныя пятна на сѣрыхъ стѣнахъ. Высоко надъ скрипящею, тяжелою дверью виситъ что-то такое, что при сильномъ воображеніи и при сильной вѣрѣ можно было принять за кающуюся Магдалину; а гораздо ниже виситъ подобіе шляпы и перьевъ, съ отрывками Фрезы, изображавшее, если вѣрить мистрисъ Беллами, сэръ-Франсисса Бекона, который изобрѣлъ порохъ, и, по ея мнѣнію, напрасно занимался такимъ дѣломъ.
Но въ этотъ вечеръ никто не вспоминаетъ о великомъ веруламскомъ мыслителѣ, и всѣ, кажется, того мнѣнія, что давно умершій и похороненный философъ гораздо менѣе интересенъ чѣмъ живой садовникъ, который занимаетъ видное мѣсто въ полукругѣ у камина. Мистеръ Бетсъ, обычный вечерній посѣтитель этой комнаты, предпочиталъ дружескій разговоръ за стаканомъ грога своему одинокому креслу въ своемъ очаровательномъ, крытомъ соломой коттеджѣ, на островкѣ, гдѣ нельзя было услыхать никакихъ звуковъ кромѣ крика грачей и дикихъ гусей: звуки поэтическіе, безъ сомнѣнія, но не располагающіе къ веселью.
Наружность мистера Бетса была очень замѣчательна въ своемъ родѣ. Онъ былъ здоровенный мущина, лѣтъ около сорока, и, глядя на него, вы бы сказали, что природа вѣрно очень торопилась, окрашивая его лицо, и не успѣла позаботиться о тѣняхъ; ибо все то, что было видно надъ его галстухомъ, было покрыто одною безразличною красною краской; когда онъ находился отъ васъ въ нѣкоторомъ разстояніи, вамъ приходилось отгадывать, гдѣ именно въ пространствѣ между его носомъ и подбородкомъ находился его рогъ. Но, разсмотрѣнныя вблизи, губы его имѣли даже что-то совершенно особенное; и эта особенность, я полагаю, имѣла нѣкоторое вліяніе на его выговоръ, странности котораго нельзя было объяснить однимъ его сѣвернымъ происхожденіемъ. Кромѣ того, мистеръ Бетсъ отличался отъ большинства смертныхъ постояннымъ морганьемъ глазъ, и это, соединенное съ румянымъ цвѣтомъ его лица, и привычкой свѣшивать голову на бокъ, а на ходу покачивать ее со стороны на сторону, придавало ему видъ Бахуса въ синемъ передникѣ, поставленнаго, вслѣдствіе стѣсненныхъ обстоятельствъ Олимпа, въ грустную необходимость собственноручно воздѣлывать свои лозы. Но, также точно, какъ обжоры часто бываютъ худы и блѣдны, люди воздержные часто бываютъ черезчуръ румяны; и мистеръ Бетсъ, могу васъ увѣрить, былъ человѣкъ воздержный, хотя, конечно, въ дружеской компаніи онъ былъ не прочь выпить стаканчикъ-другой.
-- Экая притча! замѣтилъ мистеръ Бетсъ, когда мистрисъ Шарпъ кончила свой разказъ: -- не ожидалъ я отъ сэръ-Кристофера и нашей леди, что они привезутъ къ себѣ въ домъ Богъ вѣсть какого ребенка. Вспомните мое слово, доживемъ ли мы до этого или нѣтъ, а кончитъ эта дѣвочка дурно. У первыхъ моихъ господъ былъ французъ лакей; онъ кралъ и шелковые чулки, и рубашки, и кольца, и все, что ни попадалось ему подъ руку, и наконецъ стянулъ шкатулку съ деньгами и бѣжалъ. Всѣ иностранцы таковы: это у нихъ въ крови.
-- Позвольте, сказала мистрисъ Шарпъ, съ спокойнымъ сознаніемъ, что собесѣдникъ ея далеко отсталъ отъ нея въ либеральности взглядовъ и понятій: -- я не стану защищать иностранцевъ; я не хуже кого другаго знаю, что это за народъ, и всегда скажу, что они тѣ же язычники, да и кушанья свои они готовятъ на такомъ мерзкомъ маслѣ, что порядочному человѣку гадко и въ ротъ взять. Но, несмотря на все это, и на то, что всѣ заботы о ребенкѣ во время дороги пали на меня, я не могу не сказать, что миледи и сэръ-Кристоферъ хорошо сдѣлали, что призрѣли невиннаго ребенка, который правой своей руки не можетъ отличить отъ лѣвой, и привезли его сюда, гдѣ онъ научится говорить полюдски и будетъ воспитанъ въ нашей религіи. Сэръ-Кристоферъ, Богъ вѣетъ почему, спитъ и бредитъ объ этихъ чужестранныхъ церквахъ; а по мнѣ, такъ стыдно и грѣшно даже и войдти въ нихъ и взглянуть на картины, которыми обвѣшаны тамъ стѣны...