Конечно, преподобный мистеръ Пикардъ, изъ диссентеровъ, въ проповѣди, произнесенной имъ въ Ротерби, о бѣдственномъ положеніи Новаго Сіона, выстроеннаго при избыткѣ вѣры и недостаткѣ капитала, выходцами изъ первоначальнаго Сіона, объявилъ, что онъ живетъ въ приходѣ, гдѣ пастырь "шествуетъ во мракѣ"; и во время службы онъ молился объ оглашенныхъ и не просвѣщенныхъ свѣтомъ истины, намекая на прихожанъ мистера Гильфиля. Но мнѣ и говорить нечего, съ какимъ отвращеніемъ и негодованіемъ эти прихожане смотрѣли на мистера Пикарда.
И не только шеппертонскимъ фермерамъ было пріятно общество мистера Гильфиля, онъ былъ желаннымъ гостемъ во многихъ изъ лучшихъ домовъ того края. Старый сэръ-Джасперъ Ситвелъ былъ бы радъ видѣть его у себя каждую недѣлю; и еслибы вы видѣли, какъ мистеръ Гильфиль велъ къ столу леди Ситвелъ, или слышали съ какою старомодною, но тѣмъ не менѣе изящною любезностію онъ говорилъ съ ней, вы бы заключили, что онъ когда-нибудь жилъ въ обществѣ другаго рода чѣмъ то, которое онъ могъ найдти въ Шеппертонѣ, и что его безцеремонные пріемы и разговоры спустя рукава не что иное какъ слѣды непогоды на старомъ мраморномъ памятникѣ, дозволяющіе еще кой-гдѣ различить нѣжность и красоту первоначальнаго цвѣта. Но съ лѣтами эти выѣзды стали въ тягость старому джентльмену, и его рѣдко можно было найдти гдѣ-нибудь, кромѣ какъ въ предѣлахъ его прихода, чаще всего у собственнаго камина, съ трубкой въ зубахъ и стаканомъ джина съ водой подлѣ.
Здѣсь я замѣчаю, что подвергаюсь опасности возстановить противъ себя всѣхъ своихъ прекрасныхъ читательницъ, и совершенно подавить въ нихъ всякое желаніе узнать подробности о любви мистера Гильфиля. Джинъ съ водой! Фи! вы можетъ-быть захотите послѣ этого, чтобы мы заинтересовались романомъ производителя сальныхъ свѣчъ, въ головѣ которго образъ возлюбленной сливается съ мыслію о топленомъ салѣ и фитиляхъ.
Но, вопервыхъ, многоуважаемыя читательницы, позвольте вамъ замѣтить, что джинъ съ водой, подобно тучности, плѣшивой головѣ и подагрѣ, вовсе не исключаетъ самаго романическаго и поэтическаго прошедшаго, точно такъ же какъ и накладки, которыя вы, быть-можетъ, когда-нибудь надѣнете, не будутъ значить, что у васъ никогда не было роскошной косы. Увы! мы, жалкіе смертные, часто бываемъ ничѣмъ не лучше древеснаго пепла. На немъ и слѣда не остается той свѣжей, сочной зелени, нѣкогда украшавшей зеленую вѣтвь; но, глядя на него, мы знаемъ, что и въ немъ когда-то кипѣла молодая жизненная сила. Мнѣ, по крайней мѣрѣ, рѣдко случалось видѣть согбеннаго старика или сморщенную старушку безъ того, чтобы передъ моимъ духовнымъ окомъ не предстала картина того прошедшаго, которому они принадлежатъ, и недоконченная повѣсть свѣжихъ щекъ и блестящихъ глазъ кажется мнѣ иногда незначащею и незанимательною въ сравненіи съ тою длинною драмой, полною надеждъ и страсти, уже давно дошедшею до своей развязки и оставившею бѣдную душу, будто пыльныя и мрачныя подмостки театра, съ разсѣянными по нимъ въ безпорядкѣ напоминаніями о прежнемъ ихъ блескѣ и красотѣ.
Вовторыхъ, позвольте мнѣ васъ увѣрить, что мистеръ Гильфиль потреблялъ сей неблаговидный напитокъ самымъ умѣреннымъ образомъ. Носъ его не былъ красенъ, бѣлые волосы окаймляли его лицо. Пилъ онъ джинъ, я полагаю,вѣроятно потому, что онъ былъ дешевъ; и здѣсь я нечаянно наткнулся на другую слабость викарія, о которой, еслибъ я хотѣлъ его выставить въ самомъ выгодномъ свѣтѣ, я быть-можетъ умолчалъ бы. Несомнѣнно было, что съ лѣтами мистеру Гильфилю становилось все труднѣе и труднѣе выпускать изъ рукъ денежки,-- какъ выражался мистеръ Гакитъ, -- хотя наклонность эта проявлялась больше въ стремленіи уменьшить собственные расходы чѣмъ въ томъ, чтобъ отказывать въ помощи людямъ нуждавшимся. Самому себѣ говорилъ онъ, какъ бы въ извиненіе, что копитъ деньги для племянника, единственнаго сына сестры, которая, за исключеніемъ одного только существа, была главною привязанностію его жизни. Мое маленькое состояніе, думалъ онъ, поможетъ ему пробиться въ жизни, и онъ когда-нибудь съ молодою женой пріѣдетъ на могилку старика дяди. Для его семейнаго счастія быть-можетъ будетъ къ лучшему, что я жизнь свою провелъ одиноко.
-- Итакъ мистеръ Гильфиль былъ холостякъ?
Вы бы вѣроятно дошли до этого заключенія, еслибы заглянули въ его столовую, гдѣ голые столы, неуклюжія, старинныя жесткія кресла, изодранный турецкій коверъ, вѣчно засыпанный табакомъ, гласилъ, казалось, о жизни не женатой, и въ комнатѣ не было ничего такого, ни портрета, ни слѣда женскаго рукодѣлія, и изящной, не нулевой бездѣлушки, которыя могли бы опровергнуть это заключеніе. Здѣсь-το мистеръ Гильфиль проводилъ свои вечера, почти всегда наединѣ съ своимъ старымъ сетеромъ Панто, который лежалъ передъ каминомъ у ногъ его, закрывъ морду лапами, и только изрѣдка поднималъ ее, чтобы дружелюбно взглянуть на своего хозяина. Но въ домѣ была комната, гласившая другое чѣмъ эта мрачная столовая,-- комната, куда никто не входилъ, кромѣ мистера Гильфиля и старой ключницы Марты, составлявшей съ мужемъ своимъ Давидомъ, садовникомъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и грумомъ, всю прислугу дома. Ставни въ этой комнатѣ были всегда затворены, кромѣ одного раза въ три мѣсяца, когда Марта входила въ нее, чтобы вымести въ ней пыль и впустить въ нее свѣжій воздухъ. Она всегда спрашивала ключъ отъ нея у мистера Гильфиля, который запиралъ его въ своей конторкѣ, и, покончивъ свое дѣло, возвращала ему этотъ ключъ.
Трогательную картину озарялъ дневный свѣтъ, когда Марта поднимала тяжелыя занавѣси и открывала глубокое окно съ готическимъ переплетомъ. На маленькомъ туалетномъ столикѣ стояло хорошенькое зеркало въ рѣзной золоченой рамѣ; въ придѣланныхъ къ нему подсвѣчникахъ еще стояли низенькія восковыя свѣчи, и на ручкѣ одного изъ этихъ подсвѣчниковъ висѣлъ черный кружевной платочекъ; полинялая подушка для булавокъ, съ воткнутыми въ нее заржавѣвшими булавками, флаконъ для духовъ, и большой зеленый вѣеръ лежали на столѣ; а на коммодѣ, подлѣ зеркала, стояла рабочая корзинка, съ недоконченнымъ, пожелтѣвшимъ отъ времени, дѣтскимъ чепчикомъ. Два платья, давно забытаго покроя, висѣли у дверей, и пара миніатюрныхъ красныхъ туфель, съ почернѣвшимъ серебрянымъ шитьемъ, стояли подлѣ кровати. Два или три акварельные вида Неаполя украшали стѣны, а надъ каминомъ висѣли двѣ миніятюры въ овальныхъ рамкахъ: одна изъ нихъ представляла молодаго человѣка лѣтъ двадцати семи, съ здоровымъ цвѣтомъ лица, свѣжими, полными губами и яснымъ открытымъ взглядомъ. На другой -- была представлена дѣвушка, не старше вѣроятно восемнадцати дѣть, съ тонкими чертами, блѣднымъ южнымъ цвѣтомъ лица, и большими черными глазами. Молодой человѣкъ былъ напудренъ; тайные волосы дѣвушки были зачесаны назадъ, и крошечный чепецъ съ ярко-малиновымъ бантомъ, казалось, чуть держался ца ея маленькой головкѣ -- кокетливый уборъ, но въ Глазахъ можно было прочесть больше грусти чѣмъ кокетства.
Съ этихъ-то вещей Марта сметала пыль, четыре раза въ годъ, съ того времени, когда она была еще цвѣтущею молодою дѣвушкой,-- а теперь, въ это послѣднее десятилѣтіе жизни мистера Гильфиля, ей уже несомнѣнно было за пятьдесятъ лѣтъ. Такова была запертая комната въ домѣ мистера Гильфиля: словно наглядный образъ того тайнаго уголка въ его сердцѣ, гдѣ онъ давно схоронилъ всѣ надежды и горе своей молодости, всю поэзію своей жизни.
Не много, кромѣ Марты, было людей въ приходѣ, которые бы сохранили ясное воспоминаніе о женѣ мистера Гильфиля, или бы вообще знали о ней что-нибудь, кромѣ того, что въ церкви надъ пасторскою скамьей была мраморная плита съ латинскою надписью въ память ея. Тѣ изъ прихожанъ, которые помнили ее, не были одарены умѣньемъ краснорѣчиво излагать свои мысли, и отъ нихъ вы не узнали бы ничего, кромѣ того, что "мистрисъ Гильфиль была иностранка, съ такими глазами, что вы не повѣрите, и голосомъ, отъ котораго васъ бросало то въ жаръ, то въ холодъ, когда она пѣла въ церкви." Единственнымъ исключеніемъ въ этомъ отношеніи была мистрисъ Паттенъ, которая, благодаря своей отличной памяти и страсти разказывать была драгоцѣннымъ хранилищемъ грустныхъ преданій Шеппертона. Мистеръ Гакитъ, поселившійся въ Шеппертонѣ только десять лѣтъ послѣ смерти мистрисъ Гильфиль, часто предлагалъ старые вопросы мистрисъ Паттенъ, для того чтобы получать отъ нея старые отвѣты, имѣвшіе для него ту же прелесть, какую для болѣе-образованныхъ людей имѣютъ отрывки изъ любимой книги, изъ давно-знакомой комедіи.