Она приготовила бурнусъ, шляпку и вуаль; потомъ зажгла свѣчу и вынула изъ бюро разбитый портретъ, завернутый въ бумагу. Она завернула его вмѣстѣ съ двумя записочками Антони, набросанными карандашомъ и спрятала къ себѣ на грудь. Тутъ же былъ фарфоровый ящичекъ, подарокъ Доркасъ, рядомъ съ нимъ жемчужныя сережки, и шелковый кошелекъ съ пятнадцатью семи-шиллинговыми монетками, которыя сэръ-Кристоферъ дарилъ ей каждый годъ въ день ея рожденія, съ самыхъ тѣхъ поръ, какъ взяли ее въ домъ. Брать ли ей съ собою серги и кошелекъ?
Тяжело было бы ей разстаться съ ними; они какъ будто сохраняли на себѣ отпечатокъ отеческой нѣжности сэръ-Кристофера. Ей бы хотѣлось, чтобъ ихъ вмѣстѣ съ нею положили въ гробъ. Она надѣла кругленькія сережки и положила въ карманъ кошелекъ съ фарфоровымъ ящичкомъ. У нея былъ другой кошелекъ съ деньгами; она высыпала ихъ и стала пересчитывать семи-шиллинговыя монеты она ни за что не хотѣла издержать. Оказалось, что у нея, кромѣ того, есть еще гинеями восемь шиллинговъ,-- чего же больше!
Она присѣла, въ ожиданіи разсвѣта, боясь лечь въ постель, чтобы слишкомъ не заспаться. Еслибы только она могла еще разъ увидѣть Антони, поцѣловать его холодный лобъ! Но это невозможно. Она не достойна этого утѣшенія. Она должна бѣжать отъ него, бѣжать отъ сэръ-Кристофера, отъ леди Чеверель, отъ Менарда, отъ всѣхъ, кто былъ такъ добръ къ ней, не подозрѣвая ея вины.
ГЛАВА XVII.
На другое утро, почти первою мыслію мистрисъ Шарпъ, была забота о Катеринѣ, которую ей не удалось навѣститъ <испорчено> несмотря на то, что, отчасти по истинной привязанности, <испорчено>сти по сознанію своей собственной важности, она неохотно вручала ее заботамъ мистрисъ Беллами. Въ половинѣ осьмаго она направилась въ комнату Тины съ благимъ намѣреніемъ присовѣтовать ей строгую діэту, напоить какимъ слѣдуетъ лѣкарствомъ и уложить на цѣлый день въ постель. Но, отворивъ дверь, она увидѣла, что постель пуста и даже не помята. Очевидно, Тина и не ложилась. Чтобъ это значило? Неужели она просидѣла всю ночь на пролетъ, а теперь вышла въ садъ? Бѣдняжка! Немудрено, что вчерашнія происшествія совершенно разстроили ей; каково ей было найдти тѣло капитана, можетъ-быть она совсѣмъ лишилась разсудка.... Мистрисъ Шарпъ съ безпокойствомъ заглянула въ шкапъ, гдѣ обыкновенно хранились бурнусъ и шляпка Тины, ихъ не было тамъ, значитъ, у ней достало разсудка одѣться потеплѣе. Но все же добрая женщина сильно встревожилась и поспѣшила къ мистеру Гильфилю, который сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ.
-- Мистеръ Гильфиль, сказала она, затворивъ за собой дверь.-- Меня что-то безпокоитъ миссъ Сарти.
-- Что такое? воскликнулъ бѣдный Менардъ, и въ головѣ его мелькнула мысль, что Катерина какъ-нибудь проговорилась насчетъ кинжала.
-- Ея нѣтъ въ ея комнатѣ; кровать даже не помята; ни салопа, ни шляпки я не нашла.
<испорчено>ь минуту мистеръ Гильфиль не былъ въ состояніи выговорить ни слова. Онъ былъ убѣжденъ, что все кончено: Катерина наложила на себя руки. На лицѣ его вдругъ выразилось такое отчаяніе, что мистрисъ Шарпъ сама испугалась дѣйствія своихъ словъ.
-- О, сэръ, мнѣ, право, тяжело васъ такъ огорчать и безпокоить, но я рѣшительно не знала къ кому еще обратиться.