-- Я увидѣла, что онъ лежитъ на землѣ и подумала, что съ нимъ дурно. Я сама не знаю, что со мною сталось, я все забыла въ эту минуту. Я стала на колѣни подлѣ него, заговорила съ нимъ, а онъ... онъ не пошевельнулся, глаза у него были неподвижны и я стала думать, что онъ умеръ.
-- И съ тѣхъ поръ не возвращался вашъ гнѣвъ?
-- О нѣтъ, нѣтъ! Я сама хуже всѣхъ на свѣтѣ; я сама виновата во всемъ.
-- Нѣтъ, моя Тина, вина не вся на вашей сторонѣ; онъ былъ виноватъ; онъ былъ первою причиной всему. Онъ дурно съ вами поступилъ; вслѣдствіе этого и вы стали къ нему питать дурное чувство, но вы извинительнѣе его. Я грѣшнѣе чѣмъ вы, Тина, я часто съ озлобленіемъ смотрѣлъ на капитана Вибрау, онъ меня такъ раздражалъ и оскорблялъ какъ васъ, и можетъ быть сдѣлалъ бы что-нибудь хуже.
-- О нѣтъ, онъ не былъ такъ виноватъ, онъ не зналъ, до степени мнѣ тяжело. Да могъ ли онъ меня любить какъ я любила? И могъ ли онъ жениться на такой бѣдной дѣвушкѣ какъ я?
Менардъ на это не отвѣчалъ и опять настало молчаніе покуда Тина не сказала:
-- А къ тому же, я всѣхъ обманывала. Никто не зналъ, какая я дурная. Padroncello и не подозрѣвалъ ничего онъ меня называлъ своею добренькою обезьянкой... А еслибъ онъ зналъ все, что бъ онъ подумалъ обо мнѣ?
-- Малая Тина, у всѣхъ насъ есть тайные грѣхи, и если мы оглянемся на нихъ, мы не станемъ жестоко осуждать ближнихъ. Самъ сэръ-Кристоферъ почувствовалъ, когда разразилось надъ нимъ это горе, что онъ былъ слишкомъ настойчивъ и упрямъ.
Такимъ образомъ, въ прерывистыхъ признаніяхъ и успокоительныхъ отвѣтахъ проходили часы, отъ темной ночи до голоднаго разсвѣта, и отъ разсвѣта до первыхъ лучей зари. Мистеру Гильфилю казалось, что въ эту долгую ночь, узы, связывавшіе его навсегда съ Катериной получили какую-то новую;илу, были освящены чѣмъ-то свыше. Такъ бываетъ во всѣхъ человѣческихъ отношеніяхъ, основанныхъ на глубокомъ, истинномъ сочувствіи: каждый новый день радости или горя становится новымъ источникомъ, новымъ освященіемъ любви, питающейся не только надеждами, но и воспоминаніями, любви, для которой постоянное повтореніе -- не скука, а потребность, для которой одинокая радость равняется страданію.
Запѣли пѣтухи; заскрипѣли ворота; на дворѣ послышался какой-то топотъ, и Доркасъ стала пошевеливаться въ своей комнатѣ. Эти звуки повидимому встревожили Катерину; она съ безпокойствомъ взглянула на мистера Гильфиля, и спросила: