-- Здравствуйте!-- сказалъ человѣкъ смущеннымъ, но грубоватымъ тономъ и вынулъ трубку изо рта. При взглядѣ на эти два юныя изумленныя лица ему стало нѣсколько неловко.
Томъ поспѣшно и молча отвернулся: видъ говорившаго былъ ему слишкомъ ненавистенъ. Магги же не поняла что значитъ присутствіе гостя и шопотомъ спросила брата:-- "Кто это можетъ быть, Томъ? Что тутъ такое?" -- Затѣмъ, охваченная неопредѣленнымъ внезапнымъ страхомъ, не повліялъ ли этотъ чужой дурно на отца, она кинулась наверхъ и остановилась лишь у двери больного, чтобы снять шляпу и войти на цыпочкахъ. Тамъ все было тихо: отецъ лежалъ безъ сознанія, съ закрытыми глазами, какъ въ минуту ея отъѣзда. При немъ была не мать ея, а служанка.
-- Гдѣ же мама?-- шопотомъ спросила дѣвочка. Служанка отвѣтила, что не знаетъ.
Магги выбѣжала къ Тому: -- Отецъ лежитъ тихо; цойдемъ, поищемъ маму. Не понимаю, гдѣ она.
Г-жи Тулливеръ не оказалось ни внизу, ни въ спальняхъ. Оставалось поискать ее еще въ комнаткѣ подъ самой крышей; здѣсь хранилось бѣлье и всѣ драгоцѣнныя "парадныя" вещи, которыя извлекались на свѣтъ Божій лишь въ торжественныхъ случаяхъ. Томъ, идя впереди сестры, отворилъ дверь въ эту кладовую и тотчасъ воскликнулъ: "Мама здѣсь!"
Г-жа Тулливеръ сидѣла среди своихъ сокровищъ. Одинъ изъ бѣльевыхъ комодовъ былъ открытъ, серебряный чайникъ освобожденъ изъ многочисленныхъ слоевъ оберточной бумаги, а лучшій фарфоровый сервизъ -- разставленъ на комодѣ. Ложки, простыя и разливательныя, рядами лежали на полкахъ, и бѣдная женщина, качая головою, обливала слезами скатерти съ мѣткою "Елизавета Додсонъ", лежавшія у нея на колѣняхъ.
Она уронила ихъ и привскочила при звукѣ голоса Тома.
-- Охъ, мальчикъ мой, мальчикъ!-- заговорила она, обхвативъ руками его шею.-- Думала-ли я дожить до такого дня? Мы разорились... Все пойдетъ съ молотка! Неужели отецъ вашъ затѣмъ на мнѣ женился, чтобы довести до этого! У насъ ничего не будетъ... мы станемъ нищими... пойдемъ въ богадѣльню...
Она поцѣловала его и, усѣвшись снова, взялась за другую скатерть, которую слегка развернула, чтобы разглядѣть узоръ; а дѣти замерли въ нѣмомъ отчаяніи, пораженные словами: "нищіе" и "богадѣльня".
-- Вѣдь, эти скатерти я выпряла сама,-- продолжала она съ волненіемъ, тѣмъ болѣе страннымъ и жалкимъ, что оно вовсе не было свойственно этой спокойной бѣлокурой женщинѣ, доселѣ ничего не принимавшей близко къ сердцу,-- а выткалъ ихъ ткачъ Хакси и принесъ мнѣ кусокъ,-- помню, какъ сейчасъ: я стояла на порогѣ и завидѣла его издали. Это было, когда я еще и не думала выходить за вашего отца. И узоръ я сама выбрала, и выбѣлились онѣ такъ отлично, и замѣтила я ихъ такъ, какъ никто на свѣтѣ и не видывалъ: не распорешь такую мѣтку, а надо вырѣзать! И всѣ ихъ продадутъ, и попадутъ онѣ въ чужія руки, и, пожалуй ихъ изрѣжутъ и изорвутъ прежде моей смерти! Тебѣ ни одной не достанется, дитя мое,-- продолжала она, глядя на Тома полными слезъ глазами,-- а я-то берегла ихъ для тебя. Я отложила для тебя вотъ съ этимъ узоромъ, а Магги отдала бы въ крупную клѣтку: та далеко не такъ красива на столѣ.