-- Оставь ее,-- сказалъ Тулливеръ.-- Что ты говоришь, Бесси?
-- Я говорю, что разъ и земля, и мельница достались Уэкему, то что толку возставать противъ него? Разъ онъ позволяетъ тебѣ остаться управляющимъ и говоритъ такъ благородно, даетъ такое хорошее жалованье и лошадь для поѣздокъ на базаръ? А куда намъ приклонить головы? Придется нанять деревенскую избу... Мы съ дѣтьми не привыкли... А все потому, что тебя ничѣмъ не переупрямишь...
Тулливеръ задрожалъ и откинулся на спинку кресла.
-- Дѣлай со мной что хочешь, Бесси,-- сказалъ онъ. Я довелъ тебя съ дѣтьми до бѣдности... Свѣтъ слишкомъ мудренъ для меня... Я -- банкротъ и больше ничего... Что толку спорить?..
-- Папа,-- сказалъ Томъ, -- я не согласенъ съ матерью и дядями, что тебѣ слѣдуетъ служить у Уэкема. Я теперь получаю десять рублей въ недѣлю, и тебѣ можно будетъ современемъ подыскать какое-нибудь дѣло.
-- Молчи ужъ, Томъ, молчи! На сегодня съ меня довольно. Поцѣлуй меня, Бесси, и давай не сердиться другъ на друга: намъ ужъ снова молодыми не бывать... Мудрено жить на этомъ свѣтѣ!
Глава VIII. Добавочная запись въ семейную лѣтопись
А этой первой минутой покорности и самоотреченія послѣдовала сильная борьба въ душѣ мельника, какъ только возвращеніе тѣлесныхъ силъ дало ему возможность глубже вникнуть во всѣ послѣдствія его обѣщанія. Бывали минуты, когда бѣдному Тулливеру казалось, что исполненіе даннаго имъ слова выше силъ человѣческихъ. Но, кромѣ сознанія своей неправоты передъ женою, онъ долженъ былъ признать еще много доводовъ въ пользу ея желанія. Мѣсто для него найти было трудно, здѣсь же ему предстояло только надзирать и очень мало работать самому. Создавать себѣ новую спеціальность было для него поздно. Сверхъ того, предложенное жалованье давало возможность, при бережливости, сдѣлать доплату кредиторамъ и, главное, не нуждаться въ помощи родныхъ жены.
Впрочемъ, самымъ сильнымъ мотивомъ, побуждавшимъ его покориться, была любовь къ старой усадьбѣ, по которой онъ бѣгалъ еще мальчикомъ, какъ послѣ него, бѣгалъ Томъ. Тулливеры жили въ ней поколѣніе за поколѣніемъ, и теперешній хозяинъ, еще ребенкомъ, сидя на скамеечкѣ у ногъ отца, слушалъ его разсказы о старой мельницѣ, которую такъ разрушило большимъ разливомъ, что дѣдъ совсѣмъ сломалъ ее и построилъ новую. Теперь, получивъ возможность ходить и вновь видѣть все, давно ему знакомое, больной чувствовалъ, что не въ состояніи оторваться отъ этого мѣста, гдѣ онъ родился и выросъ. Этотъ старый домъ составлялъ часть его жизни, часть его самого. Онъ чувствовалъ это тѣмъ сильнѣе, что все давно прошедшее какъ-бы ожило теперь вновь въ его памяти.
-- Да, Лука, -- сказалъ онъ, стоя однажды у садовой калитки,-- я помню день, когда отецъ сажалъ эти яблони. Вотъ любилъ сажать человѣкъ! А я стою, бывало, и смотрю, что онъ дѣлаетъ.