Затѣмъ, когда наступили сумерки, ея живое воображеніе стало рисовать ей картины ея будущаго смиренія и самоотверженія. Въ увлеченіи своимъ открытіемъ она представляла себѣ, что самоотреченіе дастъ ей то удовлетвореніе, къ которому она стремилась. Ей и въ голову не пришла та истина, что отреченіе всегда остается скорбью, хотя бы эта скорбь и переносилась добровольно. Магги продолжала жаждать счастья и была въ восторгѣ, полагая, что нашла ключъ къ нему. Она не имѣла понятія о томъ или другомъ направленіи въ богословіи; но голосъ монаха изъ дали среднихъ вѣковъ глубоко проникъ въ ея юную душу: это былъ голосъ брата, который, много вѣковъ назадъ, страдалъ, боролся и покорялся подъ тѣмъ же молчаливымъ, далекимъ небомъ и съ тѣми-же страстными желаніями, надеждами и скорбями въ сердцѣ.
Руководясь этою книжкою, Магги создала себѣ правила жизни, которыя поддержали ее въ ту тяжелую пору отрочества, когда она была вполнѣ предоставлена самой себѣ. Зная ее, мы не удивимся тому, что даже въ самоотреченіе она вкладывала нѣкоторое преувеличеніе, своеволіе и гордость. Случалось, что поступки, которыми она хотѣла выразить смиреніе, приводили къ совсѣмъ инымъ послѣдствіямъ. Напримѣръ, она не только рѣшилась шить бѣлье за плату, чтобы прибавить нѣчто къ семейнымъ сбереженіямъ, но отправилась сама, ради самоуничиженія, просить работы въ Сентъ Оггсъ, въ магазинъ бѣлья, вмѣсто того, чтобы постараться достать заказы инымъ путемъ. А упрекъ Тома за такую ненужную выходку она сочла несправедливымъ и даже жестокимъ.
-- Я не желаю, чтобы моя сестра дѣлала подобныя вещи!-- сказалъ Томъ. -- Я самъ позабочусь объ уплатѣ долговъ, безъ того, чтобы тебѣ надо было такъ унижаться.
Эта рѣчь была внушена не только самоувѣренностью, но также любовью и мужествомъ; однако, Магги увидѣла въ ней только мусоръ, не разсмотрѣвши крупинокъ золота, и приняла выговоръ Тома какъ гоненіе за истину. Въ безсонные часы по ночамъ она размышляла о томъ, что братъ чрезвычайно жестокъ съ нею, хотя она его такъ любитъ; при этомъ, она старалась быть довольной его суровостью и не требовать ничего болѣе. Всѣ мы, когда отрѣшаемся отъ эгоизма, любимъ увѣнчивать себя пальмами мученичества, вмѣсто того, чтобы итти по крутой тропинкѣ терпимости, справедливости и безпристрастнаго отношенія къ себѣ.
Виргилій, Эвклидъ и прочіе учебники были отложены въ сторону: Магги отказалась отъ пустой мечты усвоить человѣческую премудрость. Она стала читать только три книги: Библію, Ѳому Кемпійскаго и "Годъ христіанина". Она такъ жаждала смотрѣть на жизнь и природу глазами свое новой вѣры, что не нуждалась въ иной умственной пищѣ, а швейная работа, которой она занималась, давала ей возможность на свободѣ предаваться своимъ думамъ.
Прилежно работающая Магги представляла собою картину, пріятную для взора. Несмотря на случайныя вспышки подавляемой страстности, новая внутренняя жизнь просвѣчивала въ особенно нѣжномъ и мягкомъ выраженіи лица ея, сіявшаго прелестью цвѣтущей юности. Ея мать не могла придти въ себя отъ удивленія, что Магги выросла "такою доброю", что эта когда-то упрямая дѣвочка стала такъ покорна, такъ уступчива во всемъ. Отрывая глаза отъ работы, дѣвочка встрѣчала взглядъ матери, устремленный на нее. Матери начинала нравиться ея высокая, смуглая дочка, какъ единственная вещь въ домѣ, которую она могла беречь и выставлять на показъ; и Магги, несмотря на свое монашеское отвращеніе къ наружнымъ украшеніямъ, была принуждена позволить матери заплетать свои тяжелыя, черныя косы и располагать ихъ вѣнцомъ на головѣ, по модѣ того времени. Впрочемъ, она это дѣлала единственно ради удовольствія г-жи Тулливеръ, упорно отказываясь взглянуть на себя въ зеркало. Г-жа Тулливеръ любила обращать вниманіе мужа на волосы Магги и на ея другія неожиданно открывшіяся достоинства, но онъ всегда рѣзко отвѣчалъ:
-- Я давно зналъ, какою она будетъ. Это для меня не новость! Но жаль, что она такъ хороша: все равно, выйдетъ Богъ знаетъ за кого.
Тѣлесныя и душевныя преимущества дочери повергали его въ уныніе. Онъ довольно терпѣливо слушалъ когда она читала ему отрывки изъ священнаго Писанія или, оставшись съ нимъ вдвоемъ, робко намекала, что иногда изъ горести вытекаетъ благо. Онъ принималъ все это за новое доказательство ея доброты и острѣе чувствовалъ свое несчастіе, испортившее ея будущность. Въ его душѣ, полной напряженнаго стремленія къ цѣли и неудовлетворенной мстительности, не было мѣста для новыхъ чувствъ; Тулливеръ не нуждался въ духовныхъ утѣшеніяхъ: ему нужно было избавиться отъ унизительнаго долга и отомстить врагу.
Глава XI. Пшеница и плевелы
Гостиная Тулливеровъ выходила однимъ окномъ на рѣчку, а противуположнымъ -- на мельничный дворъ. У этого послѣдняго окна сидѣла съ работою Магги, когда увидѣла, что во дворъ въѣхалъ Уэкемъ, по обыкновенію на прекрасной вороной лошади, но, противъ обыкновенія, не одинъ. Съ нимъ вмѣстѣ ѣхалъ еще кто-то на хорошенькомъ пони. Магги едва успѣла догадаться, что это вернулся Филиппъ, какъ они уже очутились противъ окошка, и онъ приподнялъ шляпу, кланяясь ей, а его отецъ, примѣтивъ это движеніе, строго взглянулъ на нихъ обоихъ.