-- Это было бы счастьемъ, еслибъ я былъ таковъ, какъ другіе,-- съ горечью возразилъ Филиппъ.-- Тогда я могъ бы выдвинуться, даже будучи посредственностью, и удовлетвориться этимъ. Тогда Сентъ-Оггское общество могло бы казаться мнѣ пріятнымъ. Но теперь мнѣ лишь въ томъ случаѣ стоило бы платить за жизнь столькими страданіями, если бы великій талантъ поднялъ меня надъ уровнемъ провинціальнаго болота.
Магги не слыхала послѣднихъ словъ: она боролась съ тѣмъ глухимъ недовольствомъ своей судьбой, которое рѣчи Филиппа вновь пробудили въ ея душѣ.
-- Я понимаю васъ,-- сказала она,-- хотя я знаю гораздо меньше васъ. Мнѣ самой приходило въ голову, что невозможно выносить жизнь, если каждый день повторяется одно и то же и все приходится трудиться надъ мелочами, изъ которыхъ никогда не будетъ ничего крупнаго. Но, милый Филиппъ, мнѣ кажется, мы похожи на дѣтей, которыми распоряжается Нѣкто, болѣе мудрый, чѣмъ мы. Не обязаны ли мы покоряться, хотя бы намъ суждено было терпѣть лишенія? За послѣдніе два-три года я нашла миръ душевный, даже радость, отрекаясь отъ своеволія.
-- Да,-- горячо возразилъ Филиппъ:-- вы замкнулись въ узкій фанатическій самообманъ и, чтобы не испытывать страданій, заглушили въ себѣ всѣ высшія способности вашего духа. Радость и миръ не даются самоотреченіемъ; самоотреченіе есть добровольное перенесеніе страданій, на облегченіе которыхъ даже нѣтъ надежды. Отупѣніе не есть покорность; а не стремиться къ развитію, преграждать всѣ пути, чтобы узнать что-нибудь о жизни ближнихъ,-- значитъ добровольно итти къ отупѣнію. Во мнѣ нѣтъ покорности: я думаю, во всю жизнь я не научусь покоряться. Но и въ васъ нѣтъ покорности: вы только стараетесь привести себя въ состояніе отупѣнія. У Магги задрожали губы: она чувствовала, что въ словахъ Филиппа есть правда; но чувствовала и то, что эта правда непримѣнима къ ея поведенію въ данномъ случаѣ. Филиппъ же говорилъ искренно, но горячность и убѣдительность его тона происходили именно оттого, что ему хотѣлось увѣрить ее въ неправильности ея рѣшенія прервать съ нимъ знакомство. При видѣ слезъ дѣвушки жалость взяла въ немъ верхъ надъ эгоизмомъ, и онъ сказалъ:
-- Не будемъ отравлять себѣ послѣдній часъ такими размышленіями, Магги! Будемъ радоваться, что пока мы вмѣстѣ... Но и въ разлукѣ мы не перестанемъ быть друзьями. Я буду радъ, что живу, пока вы будете жить на свѣтѣ, потому что всегда буду надѣяться, что вы мнѣ позволите, когда это понадобится, оказать вамъ поддержку.
-- Какимъ добрымъ и милымъ братомъ вы бы могли быть, Филиппъ!-- сказала Магги, улыбаясь сквозь слезы.-- Я думаю, вы -такъ носились бы со мною и дорожили бы моею любовью, что удовлетворили бы даже и меня! Я никогда не удовлетворялась малымъ... Вотъ почему мнѣ лучше совсѣмъ оставить мысль о земномъ счастьи... Я никогда не бывала довольна музыкой: мнѣ бы хотѣлось, чтобы одновременно играло больше инструментовъ, чтобы голоса были полнѣе и звучнѣе... Вы поете теперь, Филиппъ?-- вдругъ спросила она, какъ бы забывши все, что только сказала.
-- Да, почти каждый день. Только голосъ у меня посредственный, какъ и всѣ мои дарованія.
-- Ахъ, спойте мнѣ... одну только пѣсенку. Мнѣ хочется послушать еще разъ. Помните, вы пѣли въ Лортонѣ по субботамъ, когда мы оставались одни въ гостиной, и я закрывала голову фартукомъ, чтобы слушать?
-- Знаю!-- отвѣтилъ Филиппъ, и Магги закрыла лицо Руками, когда онъ вполголоса запѣлъ тотъ романсъ, о которомъ она говорила.
-- Нѣтъ, нѣтъ, я не могу сидѣть больше!-- воскликнула Магги, когда онъ кончилъ.-- Пойдемте, Филиппъ. Пора домой!