-- И убирайтесь со своимъ утопленникомъ-псомъ. Вотъ ужъ не хотѣлъ бы имѣть такого пса! Да ни за что на свѣтѣ!-- говорилъ Бобъ все громче, чтобъ его слышали издали. Но Томъ не оборачивался.
-- И я вамъ всегда все приносилъ, и все показывалъ, и никогда ничего съ васъ не спрашивалъ... И вотъ вашъ ножикъ, что вы мнѣ дали...
Тутъ Бобъ бросилъ ножикъ какъ можно дальше вслѣдъ Тому; но изъ этого ничего не вышло, кромѣ ощущенія горькой утраты въ душѣ Боба.
Томъ вошелъ въ ворота и исчезъ за заборомъ, а Бобъ все стоялъ. Руки его такъ и тянулись за ножомъ, такимъ прекраснымъ, только что наточеннымъ! Вѣдь Томъ его уже не видитъ, такъ чего же ему такъ лежать? А жизнь безъ карманнаго ножа утрачивала въ глазахъ Боба всю свою прелесть. Онъ приблизился къ тому мѣсту, гдѣ лежалъ въ грязи его любимый ножикъ, и, поднявши его, началъ раскрывать и закрывать съ новымъ удовольствіемъ послѣ временной разлуки. Бѣдный Бобъ! Онъ былъ не особенно щекотливъ въ вопросахъ чести. Вмѣстѣ съ тѣмъ, однако, онъ вовсе не былъ воромъ и змѣею, какъ честилъ его про себя нашъ пріятель Томъ.
Но Тома всегда одушевляла мысль о возмездіи виновнымъ, причемъ онъ не затруднялъ себя разборомъ, такъ ли ужъ велики ихъ прегрѣшенія. Магги, съ радостью увидѣвшая его возвращеніе, замѣтила облако на его лицѣ: не особенно было пріятно лишаться зрѣлища крысиной травли изъ-за какого-то дрянного мальчишки. Но все же Томъ про себя думалъ, что при подобныхъ обстоятельствахъ и еще разъ поступилъ бы точно такъ-же. Такъ онъ судилъ обыкновенно о своихъ прошедшихъ поступкахъ, въ противоположность Магги, которая всегда жалѣла, зачѣмъ поступила такъ, а не иначе.
Глава VI. Появленіе тетокъ и дядей
Семья Додсоновъ, безспорно, была красива, и каждый безпристрастный наблюдатель, встрѣтивъ г-жу Глеггъ у Тулливеровъ, призналъ бы, что для своихъ пятидесяти лѣтъ эта дама была еще очень недурна, хотя въ глазахъ Тома и Магги она являлась образцомъ безобразія. Правда, она пренебрегала ухищреніями туалета и часто повторяла, что хотя имѣетъ прекрасныя платья, но никогда не начинаетъ надѣвать новыхъ, прежде чѣмъ износила старыя; поэтому она всегда бывала одѣта старомодно и даже осуждала свою сестру г-жу Тулливеръ за наклонность время отъ времени принарядиться. Въ настоящее время, на г-жѣ Глеггъ красовалось темносѣрое шелковое платье; но шедшій отъ него запахъ затхлости, небольшія пятнышки плѣсени и несовременность покроя показывали, что оно лишь недавно явилось на свѣтъ Божій изъ сундука своей хозяйки, чтобы смѣнить собою платья, сшитыя еще раньше.
Глядя на свои большіе золотые часы, она замѣтила сестрѣ, которая только что вернулась изъ кухни, что обѣдать давно пора и что всѣ приглашенные страшно запоздали. Она была явно не въ духѣ, и раздавшійся черезъ нѣкоторое время стукъ колесъ доставилъ хозяйкѣ дома большое облегченіе: то прибыла другая сестра ея, нарядная г-жа Пуллетъ со своимъ мужемъ. Г-жа Пулетъ, слезливая и нервная, вѣчно возившаяся съ врачами и лекарствами, и на этотъ разъ была въ слезахъ. Оказалась, что ее такъ разстроила смерть одной старой сосѣдки. Бесѣда объ этомъ событіи и слезы скоро надоѣли г-жѣ Глеггъ, которая довольно рѣзко замѣтила сестрѣ:
-- Удивляюсь тебѣ, Соня, какъ это тебѣ хочется вредить своему здоровью, горюя о людяхъ, совершенно постороннихъ. Ни отецъ нашъ этого не дѣлалъ, ни тетя Франциска, и вообще никто изъ нашей семьи.
Г-жа Пуллетъ отерла слезы: ей даже льстилъ этотъ выговоръ за излишнюю чувствительность. Не всякій способенъ плакать о сосѣдяхъ, отъ которыхъ даже не предстояло получить наслѣдства.