Немного прошло времени, какъ онъ уже причислилъ бѣднаго Тома къ совершенно тупоумнымъ дѣтямъ, потому что ученикъ, хотя заучилъ окончанія всѣхъ склоненій, однако ни за что не могъ догадаться, въ какомъ падежѣ стоитъ какое нибудь случайно попавшееся слово. Это поразило учителя, ему показалось, что это нѣчто большее, чѣмъ простая тупость: онъ заподозрилъ упорство и прочелъ Тому нотацію за недостатокъ прилежанія. "Вы совершенно не интересуетесь тѣмъ, что дѣлаете", сказалъ онъ ему. между прочимъ, и, къ сожалѣнію, упрекъ былъ вполнѣ справедливъ. Томъ безъ всякаго труда отличалъ борзую собаку отъ лягавой, онъ съ точностью могъ опредѣлить, сколько лошадей скачетъ позади него, сколько разъ уляжется его палка на площадкѣ для игръ, умѣлъ попасть камнемъ въ самый центръ указаннаго круга на водѣ и безъ всякихъ измѣреній чертилъ почти безукоризненные квадраты. Но г. Стеллингъ не обратилъ на это вниманія, а замѣтилъ только, что латинская грамматика не идетъ ему въ голову, что доказательство теоремы о томъ, что два треугольника въ такихъ-то случаяхъ равны, приводитъ его въ состояніе полнаго отупѣнія, хотя на глазъ онъ сразу узнаетъ, что они, дѣйствительно, равны. Отсюда г. Стеллингъ заключилъ, что слѣдуетъ удвоить количество упражненій въ латыни и геометріи.
По прошествіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ, Томъ Тулливеръ уже безповоротно считалъ эти-предметы "тоскою" и "дрянью". Главное горе было въ томъ, что онъ не могъ постичь, зачѣмъ его этому учатъ. Пожалуй, покажется невѣроятнымъ, чтобы въ двѣнадцать лѣтъ мальчикъ не зналъ, откуда взялась эта латынь; однако, такъ оно было съ Томомъ. Ему долго пришлось бы толковать, что на землѣ существовалъ такой народъ, который продавалъ и быковъ, и овецъ, и дѣлалъ всякія дѣла, объясняясь на этомъ языкѣ, а еще дольше потребовалось бы объяснять причину, по которой латынь преподается ему теперь, когда ее уже не употребляютъ въ живой рѣчи. О римлянахъ онъ только и зналъ, что "о нихъ говорится въ Новомъ Завѣтѣ", а Стеллингъ не желалъ излишними объясненіями лишить его умъ самостоятельности.
Томъ до странности присмирѣлъ и никогда въ жизни такъ не походилъ на дѣвочку, какъ именно въ эту пору. Онъ былъ гордъ, но гордость эта терпѣла ежечасныя униженія. Онъ не былъ такъ глупъ, чтобы не видѣть, насколько понятія Стеллинговъ о вещахъ и людяхъ выше понятій того круга, гдѣ онъ выросъ; но отъ него не могло скрыться и то, что съ точки зрѣнія именно этихъ понятій самъ онъ, Томъ, является неуклюжимъ и глупымъ. Это его очень огорчало, совершенно уничтожило въ немъ мальчишеское самодовольство и сдѣлало его подозрительнымъ и обидчивымъ. Онъ былъ очень твердъ характеромъ, можно сказать, упрямъ; но ему не свойственны были безсмысленное упорство и непокорность. Человѣческія чувства не были ему чужды, и онъ былъ бы радъ удовлетворить г-на Стеллинга понятливостью во время урока, если-бы могъ этого достичь, простоявши долгое время на одной ногѣ, напримѣръ, или не особенно сильно поколотившись головою объ стѣнку. Однако, подобныя мѣры, очевидно, помочь не могли, и онъ рѣшился прибѣгнуть къ молитвѣ. Исполнить это онъ не отважился сразу:-- его смущала новизна и необычность такого поступка. Но однажды, когда онъ въ пятый разъ кряду ошибся въ третьемъ спряженіи и г. Стеллингъ сдѣлалъ ему строгій выговоръ, Томъ впалъ въ совершенное уныніе и обратился къ этому послѣднему средству. Передъ отходомъ ко сну, послѣ обычныхъ молитвъ о родителяхъ, младенцѣ-сестрицѣ, (онъ началъ молиться о Магги, когда та еще не умѣла ходить) и о томъ, чтобы ему "всегда блюсти заповѣди Божіи", онъ пролепеталъ тѣмъ-же торопливымъ топотомъ: "и дай мнѣ всегда помнить латинскіе уроки". Затѣмъ онъ помолчалъ, размышляя, какъ-бы помолиться объ Ѳвклидѣ: проситьли о пониманіи его, или какъ нибудь иначе; но въ концѣ концовъ, проговорилъ: "И пошли, чтобы г. Стеллингъ не заставлялъ меня больше учить Эвклида".
Спряженія на другой день прошли благополучно, и Томъ продолжалъ придерживаться своего нововведенія въ молитвѣ, несмотря на то что учитель не отмѣнялъ занятій по Эвклиду. Но когда дѣло дошло до неправильныхъ глаголовъ, то и молитвы перестали помогать. Въ долгіе томительные вечера, которые Томъ проводилъ въ классной за приготовленіемъ уроковъ къ слѣдующему дню, глаза его заволакивались слезами, хотя онъ не любилъ и стыдился плакать. Онъ поневолѣ съ любовью вспоминалъ даже о Споунсерѣ, съ которымъ ссорился и дрался въ школѣ. Со Споунсеромъ онъ чувствовалъ себя на равной ногѣ и даже ощущалъ нѣкоторое превосходство. Мельница, рѣка, Япъ, настороживающій уши и готовый повиноваться малѣйшему его знаку,-- все это мелькало передъ нимъ, точно въ калейдоскопѣ, пока его опущенная въ карманъ рука разсѣянно перебирала ножикъ, клубочекъ, бечевки и другіе предметы, дорогіе, какъ память прошлаго. Да, Томъ никогда въ жизни такъ не походилъ на дѣвочку; а въ этотъ періодъ неправильныхъ глаголовъ къ его бѣдамъ прибавилась еще новая тягота: у г-жи Стеллингъ появился второй ребенокъ, и такъ какъ нянька была одна, то Тому выпало на долю гулять со старшей дѣвочкой, Лаурой, и развлекать ее. По мнѣнію г-жи Стеллингъ, мальчику было полезно сознавать, что онъ оказываетъ услугу семьѣ, въ которой живетъ, и, кромѣ того, развѣ не весело было гулять съ херувимчикомъ Лаурой въ яркіе солнечные дни? Херувимчикъ Лаура еще не вполнѣ усвоила искусство ходьбы, а потому ея талія была обвязана лентою, за концы которой Томъ держалъ ее, точно собачку, когда ей угодно бывало пройтись; но это случалось рѣдко. Все же остальное время, ему приходилось носить ее на рукахъ, кружась по садику, передъ окнами комнаты ея матери.
Имѣй Томъ злое сердце, онъ возненавидѣлъ-бы "херувимчика" Лауру. Но въ немъ было много доброты и зачатковъ чисто-мужской склонности покровительствовать слабымъ, жалѣть ихъ. За то онъ возненавидѣлъ г-жу Стеллингъ; все въ ней стало ему противно: бѣлокурые завитки, толстыя косы, надменный видъ и частыя указанія на обязанности другихъ... А Лауру онъ даже полюбилъ и забавлялся самъ, играя съ нею: онъ пожертвовалъ для нея даже своими патронами, отчаявшись въ возможностикогда-либо употребить ихъ болѣе достойнымъ образомъ, чѣмъ заслужилъ выговоръ г-жи Стеллингъ за пріученіе малютки играть съ огнемъ. Лаура была все таки чѣмъ то въ родѣ товарища, а какъ Томъ соскучился по товарищамъ! Въ глубинѣ сердца онъ страшно тосковалъ по Магги и готовъ былъ даже забыть всѣ ея провинности; между тѣмъ дома онъ считалъ, что оказываетъ сестрѣ большую милость, когда бралъ ее съ собою на прогулку.
Прежде чѣмъ миновало это тоскливое полугодіе, Магги и въ самомъ дѣлѣ явилась. Г-жа Стеллингъ приглашала дѣвочку пріѣхать провѣдать брата; поэтому, когда г. Тулливеръ, въ концѣ октября, собрался въ Лортонъ, Магги поѣхала съ нимъ, преисполненная сознаніемъ, что пускается въ далекое путешествіе и что ей предстоитъ увидѣть свѣтъ. Г. Тулливеръ только въ первый разъ пріѣхалъ къ сыну, чтобы мальчикъ не особенно пріучался думать о домашнихъ.
-- Ну, сынокъ,-- сказалъ онъ Тому, когда г. Стеллингъ вышелъ изъ комнаты, чтобы сообщить женѣ о ихъ прибытіи, и Магги на свободѣ начала цѣловать Тома,-- ты смотришь молодцомъ! Ученіе идетъ тебѣ впрокъ.
Томъ пожалѣлъ, что не производитъ впечатлѣнія больного.-- А мнѣ не очень то здоровится, -- сказалъ онъ.-- Попросилъ-бы ты г. Стеллинга не заставлять меня учить Эвклида: я думаю, у меня отъ него болятъ зубы.
(Изо всѣхъ болѣзней Тому была знакома по опыту единственно только зубная боль).
-- Эвклидъ? А это что такое?-- спросилъ г. Тулливеръ.