-- Такъ развѣ вы ничему не учились?-- сказалъ Томъ, останавливаясь на той догадкѣ, что горбатая спина Филиппа могла быть источникомъ замѣчательныхъ дарованій.-- Я думалъ, что вы давно уже учитесь.
-- Да,-- сказалъ Филиппъ съ улыбкой,-- Я учился по-латыни, по гречески, математикѣ, чистописаніси и тому подобнымъ вещамъ.
-- О, но я думаю, вы не любите латыни?-- сказалъ Томъ, понизивъ голосъ.
Нѣтъ, ничего,-- сказалъ Филиппъ.
-- Да, но, можетъ быть, вы не дошли до Proprioe quoe maribus,-- сказалъ Томъ, кивая головою, какъ бы говоря: тому хорошо разговаривать, кто не дошелъ до этого.
Филиппу доставила нѣкоторое горькое удовольствіе глупость этого хорошо сложеннаго и быстраго въ движеніяхъ мальчика; но пріученный къ вѣжливости собственною чрезвычайною чувствительностью, такъ же присущимъ ему человѣколюбіемъ, онъ подавилъ свое желаніе расхохотаться и спокойно отвѣтилъ:
-- Я уже кончилъ грамматику и больше ее не учу.
-- Такъ вамъ будутъ задавать другое, чѣмъ мнѣ?-- спросилъ Томъ съ нѣкоторымъ разочарованіемъ.
-- Да, но я надѣюсь, что буду въ состояніи помогать вамъ. Я буду очень радъ, если придется.
Томъ даже не сказалъ: "благодарю васъ", такъ онъ былъ поглощенъ мыслью, что сынъ Уэкема оказывается вовсе не злымъ.