-- О, да,-- отвѣтилъ Филиппъ,-- цѣлую кучу разсказовъ, кромѣ греческихъ. Я могу разсказать о Ричардѣ Львиномъ Сердцѣ и Саладинѣ, и о Вильямѣ Валласѣ, о Робертѣ Брюсѣ и о Яковѣ Дугласѣ,-- я знаю ихъ безъ конца.
-- Вѣдь вы старше меня, не правда-ли?-- сказалъ Томъ.
-- А вамъ сколько лѣтъ? Мнѣ -- пятнадцать.
-- Мнѣ только четырнадцатый,-- отвѣтилъ Томъ.-- Но я колотилъ всѣхъ товарищей въ школѣ, гдѣ я былъ прежде, чѣмъ поступить сюда. И я лучше всѣхъ прыгалъ и лазалъ. Пусть бы г. Стеллингъ отпустилъ насъ удить рыбу; я ужъ показалъ бы вамъ, какъ удить. Вѣдь вы можете удить, не правда-ли? Тутъ, знаете, надо только сидѣть смирно.-- Томъ въ свою очередь хотѣлъ наклонить вѣсы въ свою сторону, чтобы этотъ горбунъ не воображалъ,-- будто его сказки о битвахъ могутъ поставить его на одну доску съ настоящимъ воинственнымъ героемъ, подобнымъ Тому Тулливеру. Филиппъ поморщился отъ этого намека на его неспособность къ атлетическимъ играмъ и отвѣтилъ почти съ досадою:
-- Я терпѣть не могу уженья. Мнѣ люди кажутся такими дураками, когда просиживаютъ съ удочкой по цѣлымъ часамъ, чтобъ ничего не поймать.
-- Да, но они не показались бы вамъ дураками, если бы вытащили крупную щуку, вотъ что!-- сказалъ Томъ, который въ жизнь свою не лавливалъ никакой крупной рыбы; но воображеніе его разыгралось отъ негодованія. Ясно было, что сынъ Уэкема имѣлъ не мало недостатковъ и его слѣдовало держать на почтительномъ разстояніи. Къ счастію для взаимнаго мира, ихъ позвали обѣдать, и Филиппу не удалось подробнѣе развить своихъ неправильныхъ воззрѣній на уженіе. Но Томъ подумалъ про себя, что ничего другого нельзя было ожидать отъ горбуна.
Глава XV. Новое развлеченіе Тома
Прошло нѣсколько недѣль совмѣстной школьной жизни, а отношенія между мальчиками все еще продолжали быть непостоянными. Томъ никогда не забывалъ, что Филиппъ -- "сынъ мерзавца", и не могъ вполнѣ преодолѣть своего отвращенія къ его уродству Но невозможно было не питать дружелюбныхъ чувствъ къ Филиппу, когда тотъ бывалъ въ духѣ: онъ такъ хорошо помогалъ въ латинскихъ упражненіяхъ, которыя казались Тому какими то загадками, разрѣшимыми только въ силу случайности, и зналъ такъ много разсказовъ о всякихъ воинственныхъ герояхъ, которыхъ такъ любилъ Томъ. Впрочемъ, Саладина, который сразу разсѣкалъ мечемъ подушку, онъ не одобрялъ: на что нужно разсѣкать подушки? Такого вздора онъ не хотѣлъ и слышать въ другой разъ. Зато, когда Робертъ Брюсъ, на черненькой лошадкѣ, привставъ на стременахъ и замахнувшись своею доброю сѣкирою, разрубалъ сразу и шлемъ и черепъ черезъ чуръ торопливаго рыцаря, то Томъ испытывалъ полный восторгъ и, будь у него подъ рукою что-нибудь подходящее, онъ далъ бы волю своему стремленію сокрушать. Когда Филиппъ бывалъ въ духѣ, онъ потакалъ этой страсти Тома, въ самыхъ краснорѣчивыхъ выраженіяхъ, описывая громъ и шумъ битвъ. Но на него рѣдко находило такое настроеніе. Ему свойственна была обидчивость и нервная раздражительность, временами особенно сильно овладѣвавшая имъ. Въ такія минуты, онъ во всѣхъ подозрѣвалъ обидно-жалостливое или пренебрежительное къ себѣ отношеніе, а ужъ по меньшей мѣрѣ, полное равнодушіе; послѣднее же дѣйствовало на его нѣжную душу, какъ сѣверный вѣтеръ на южное растеніе. Неуклюжія покровительственныя манеры Тома во время прогулокъ часто доводили его до настоящаго озлобленія, и глаза его, обыкновенно спокойные и печальные, начинали сверкать гнѣвомъ. Неудивительно, что Томъ никакъ ни могъ питать къ горбуну полнаго довѣрія.
Зато пріобрѣтенное Филиппомъ безъ учителя умѣнье рисовать не менѣе сказокъ способствовало ихъ сближенію. Къ огорченію Тома, оказалось, что приглашенный для него преподаватель не училъ его рисовать ни ословъ, ни лошадей; его- уроки казались Тому скучными, а искусство Филиппа доставляло ему не мало удовольствія. Присутствіе послѣдняго привело также къ тому, что г. Стеллингъ въ это второе полугодіе сталъ относиться къ Тому съ меньшею строгостью. Способный и хорошо подготовленный новый ученикъ требовалъ отъ учителя меньшихъ хлопотъ и давалъ ему больше возможности блеснуть результатами своихъ трудовъ. Заниматься съ нимъ было гораздо легче, чѣмъ вдалбливать азы въ невоспріимчивую голову Тома. Поэтому на послѣдняго онъ сталъ обращать меньше вниманія, да и съ помощью Филиппа, Тому теперь удавалось кое-какъ справляться съ уроками. При такихъ измѣнившихся условіяхъ жизнь стала для него сноснѣе и ясное настроеніе духа вернулось къ нему.
Хотя ученіе воспринималось Томомъ весьма поверхностно, однако пребываніе у г. Стеллинга не осталось для него безъ добрыхъ послѣдствій. Прежде всего, улучшились его манеры и осанка; этимъ онъ въ значительной степени былъ обязанъ г. Ноултеру, сельскому школьному учителю, который въ качествѣ отставнаго военнаго былъ приглашенъ давать Тому уроки фехтованія; это стало для обоихъ неисчерпаемымъ источникомъ удовольствія. Г. Поултеръ, о которомъ предполагалось, что онъ когда-то вселялъ ужасъ въ сердца французовъ, теперь совсѣмъ не имѣлъ грознаго вида. Впрочемъ, онъ не утратилъ военной выправки, одѣтъ былъ всегда безукоризненно, а по средамъ и субботамъ, въ послѣобѣденные часы, посвященные обученію Тома, являлся настолько вдохновленный водкой и воспоминаніями о быломъ, что походилъ на старую боевую лошадь, заслышавшую звукъ трубы. Фехтовальные пріемы чередовались съ разсказами о войнѣ, безъ сравненія больше привлекавшими Тома, нежели повѣствованія Филиппа изъ Иліады: во-первыхъ, въ Иліадѣ не было пушекъ, а потомъ, въ Томѣ возбудило большую досаду извѣстіе, что Ахилла съ Гекторомъ, можетъ быть, и на свѣтѣто не было. Герцогъ же Веллингтонъ былъ живъ и посейчасъ, а Бонапартъ недавно умеръ. Когда разсказчикъ бывалъ оживленнѣе обыкновеннаго, онъ сообщалъ, что самъ герцогъ Веллингтонъ (конечно, въ дружескомъ кругу и потихоньку, чтобы не возбудить зависти въ остальныхъ) выражалъ свое уваженіе къ этому молодцу Поултеру. Самъ докторъ, лѣчившій его въ госпиталѣ отъ Огнестрѣльной раны, былъ пораженъ особенными достоинствами Поултерова тѣла: ничье другое тѣло не зажило бы въ такой короткій срокъ.